Читаем Публикации в журнале «Нева» полностью

Чем дальше в глубину веков уходит от нас Отечественная война 1812 года, тем ярче и выразительнее высвечиваются жемчужины городского фольклора, сохранившего в совокупной памяти поколений собственные, независимые от переменчивых ориентаций официальной историографии оценки имен и событий тех лет. Кто знает, может быть, ключ к пониманию ситуации, сложившейся вокруг русско-французских отношений на рубеже XVIII и XIX веков кроется именно в фольклоре. Вспомним, как развивались события.

В ноябре 1799 года во Франции произошел государственный переворот, в результате которого к власти пришел Наполеон Бонапарт, сын мелкопоместного дворянина, уроженец города Аяччо на острове Корсика. Практически для всех монархов Европы стало ясно, что политические амбиции Наполеона представляют серьезную угрозу для территориальной целостности всех без исключения европейских государств. Одна за другой возникают антифранцузские коалиции. В ноябре 1805 года русско-австрийские войска, объединенные третьей по счету коалицией, встретились в решающем сражении с войском Наполеона в районе чешского городка Аустерлиц (ныне город Славков) под Брно. Формально объединенными войсками командовал М. И. Кутузов. Это была первая его встреча с Наполеоном. Однако, как утверждает фольклор, исход сражения был предрешен Александром I, лично отдававшим команды войскам. Вот как это выглядит в фольклоре.

Когда на поле Аустерлица союзные войска только начали разворачиваться, император Александр I нетерпеливо спросил Кутузова, не пора ли идти вперед. Командующий ответил, что для этого надо дождаться, когда соберутся все войска. «Но вы же не на Царицыном лугу, где не начинают парад, пока не придут все полки», — возразил император. «Поэтому я и не начинаю, что мы не на Царицыном лугу, — парировал Кутузов, — но если вы прикажете…» Александр приказал. И сражение было проиграно.

После Аустерлица третья антифранцузская коалиция распалась. К осени 1806 года сложилась четвертая в составе России, Великобритании, Пруссии и Швеции. К этому времени в России сформировалось твердое убеждение, что поход Наполеона на Москву неизбежен. Осенью 1806 года Священный Синод Российской империи объявил Наполеона Антихристом. Чтобы «русским рекрутам было понятно, ради чего они умирают в болотах Пруссии». И хотя после Тильзитского мира Александр I отменил анафему Наполеону, которая читалась во всех церквах, прозвище укоренилось. Оно вполне укладывалось в мифологическое сознание народа, хорошо знакомого с откровениями Иоанна Богослова, который еще в I веке от Рождества Христова предупреждал: «Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть» (Апокалипсис. Гл. 13; ст. 18). «Имеющие ум» считали. Как и русские, французские буквы имеют свои числовые аналоги, и если по этой азбуке написать цифрами слова: «L’Empereur Napoleon» (император Наполеон), то сумма этих чисел будет равна 666. Значит, Наполеон и есть тот зверь, появление которого предсказал вещий Иоанн.

Впрочем, до вступления французских войск на территорию русского государства Наполеон имел другую репутацию. В глазах передового русского общества он слыл символом вольнодумства и свободомыслия. Он был моден. Его графические, живописные и скульптурные изображения были обязательной принадлежностью аристократических интерьеров. Даже на время русско-французского военного противостояния эта мода совсем не исчезла, а по окончании войны вновь возродилась. Сходством с Наполеоном гордились. Так о Пестеле единодушно говорили, что «лицом он очень походил на Наполеона». «Необычайное сходство с Наполеоном I» многие находили и у Сергея Муравьева-Апостола.

Имя Наполеона, его образ постоянно можно встретить на страницах литературы пушкинского круга. Сам Пушкин в «Пиковой даме» говорит о Германне: «У него профиль Наполеона». И у Гоголя в «Мертвых душах»: «Не есть ли Чичиков переодетый Наполеон… может быть, и выпустили его с острова Елены, и вот он теперь и пробирается в Россию». К этой удивительной цитате из Гоголя мы еще вернемся. Запомните ее. А пока последуем хронологической логике нашего повествования.