Читаем Прусский террор полностью

Только на площади Рёмера собралось триста — четыреста человек — все из предместья Саксенхаузена. Странно было, что каждый из этих людей держал на поводке какую-нибудь собаку: бульдога, сторожевую, спаниеля, легавую, грифона, борзую или пуделя.

Казалось, здесь устроили собачью ярмарку.

Среди толпы двуногих и четвероногих ходил взад и вперед Ленгарт, рассказывая о чудесах, которые он увидел в Париже, и все слушали Ленгарта так, как внимают словам врача или начальника.

Он и руководил этим сборищем своих земляков из Саксенхаузена, и именно он сказал им, причем по секрету, чтобы каждый из них прихватил с собой собаку.

Все люди и собаки устремили глаза на окно, из которого должны были обратиться к ним с заявлением.

Они стояли там с девяти часов утра.

В одиннадцать часов в Императорском зале в Рёмере собрались члены Сената, христианское и еврейское духовенство, преподаватели школ, верхушка администрации, главнокомандующий фон Бойер с офицерским составом гарнизона. Все они должны были присутствовать при вступлении во владение бывшим вольным городом Франкфуртом его милостивого величества короля Пруссии.

Гражданский губернатор, барон Патов, и гражданский комиссар, г-н фон Мадай, вышли из зала заседаний Сената, который ранее служил залом выборов германских императоров, и вошли в Большой зал.

Вслед за несколькими вступительными словами г-н Патов прочел присутствовавшим текст свидетельства о вступлении короля во владение бывшим вольным городом, а затем заявление короля о присоединении города к прусской короне.

Теперь оставалось прочесть то же самое народу.

Окно открылось под шум веселого шепота и насмешливых приветствий жителей Саксенхаузена и под зевоту их собак.

Кроме саксенхаузенцев, площадь занимала (мы забыли об этом сказать) рота 34-го линейного полка и его оркестр.

Господин фон Мадай громким голосом прочел следующий документ:

«Высочайшее и всемогущественное заявление Его Величества короля Пруссии жителям бывшего вольного города Франкфурта».

Толи голос г-на фон Мадая оказался особенно неприятен слушателям, то ли слона «бывшего цельного города Франкфурта» возбудили их неприязненные чувства, но несколько собак принялись жалобно выть.

Господин фон Мадай подождал, пока восстановится тишина, и продолжил все так же от имени короля:

«Свидетельством, сегодня обнародованным мною, я присоединяю вас, жители города Франкфурта-на-Майне и подчиненных ему местностей, к моим подданным, вашим соседям и немецким братьям».

Пять-шесть собачьих голосов взвыли в знак протеста по поводу этого присоединения. Господин фон Мадай, казалось, не обратил на это внимания и опять принялся за чтение:

«Путем военного решения вопроса по переустройству нашей общей немецкой родины вы лишены независимости, которой вы пользовались до настоящего времени, и теперь входите в объединение большой страны, население которой близко вам по языку, обычаям и по единству интересов».

Такая новость, пожалуй, не удовлетворила чаяний кое-кого из слушателей: поднялись жалобы, ворчание и даже стенания.

Господин фон Мадай, видимо, понял этот горестный протест:

«Если не без печали вам придется отрываться от прежних связей, которые были вам дороги, я постараюсь уважать эти чувства и принимаю их в качестве гарантии того, что вы сами и ваши дети станете преданно служить мне и моей династии».

Огромный бульдог ответил лаем, но в нем явно соединились мнения трехсот — четырехсот окружавших его сородичей.

Такая реплика вовсе не смутила г-на фон Мадая, и он продолжил:

«Вы должны признать необходимость произведенных действий, ибо, если плоды ожесточенной войны и кровавых побед не будут потеряны для Германии, долг самосохранения и забота о национальных интересах настоятельно требуют, чтобы город Франкфурт был связан с Пруссией — крепко и навсегда».

В эту минуту одна из собак сорвалась с поводка и, несмотря на крики: «Стой, непутевая! Остановите непутевую!» и преследование ее пятью-шестью саксенхаузенскими мальчишками, она исчезла на Еврейской улице.