Читаем Пруссия без легенд полностью

Здесь теперь следует перевести дух. Пруссия как государство двух народов, наполовину польская Пруссия — в свете позднейшей истории Пруссии это воспринимается как мираж, нереальность, неестественность, странный шаг в сторону. Владение Польшей однако же длилось лишь двенадцать лет. Но таким уж неестественным оно вовсе не было. Собственно древняя пра-Пруссия, ее Восточная и Западная Пруссия, существовали же долгое время в тесной связи с Польшей — Восточная Пруссия почти 200 лет как придаток Польши, под владычеством польского короля, а Западная Пруссия даже более 300 лет в качестве составной части Польши. Почему же эта польско-прусская связь при изменившихся соотношениях сил не должна была продолжаться столь же успешно под знаком Пруссии, как до того под знаком Польши? Совсем невозможным развитие Пруссии на Восток вместо развития на Запад ни в коем случае не было, что бы не изображала позже немецкая националистическая историография. Наполовину польская Пруссия — в век национализма, который настал вместе с 19-м веком и с которым мы не распростились окончательно, это должно было звучать чудовищно. Однако для 18-го века в государстве двух или более народов не было ничего предосудительного, и государственное объединение Пруссии например с Баварией, с которой ей никогда не приходилось иметь общих дел, казалось в те времена гораздо более невероятным, чем объединение Пруссии с Польшей.

Что ни говори, а следует признать: Фридрих Вильгельм II принял всерьез дело "возвышения Пруссии до великой державы", которое начал его предшественник, и собственно говоря, впервые воплотил в реальность. Он вырвался с промежуточной станции, на которой Фридрих пребывал четверть века после Семилетней войны. И во-вторых: у него был успех. Несколько бурно пришел он к нему; по дороге было много импровизации, множество быстро заключенных союзов, множество метаний во все стороны. Но в конце — несомненный удачный прорыв. Кто восторгается первыми восемью годами Фридриха Великого — а это единогласно делала вся немецкая историография 19-го и 20-го столетий — тот не может, как это дружно делала все та же историография, расценивать политику Фридриха Вильгельма II как ошибочную и как начало упадка. Это были одинаковые политики. Такая же дерзкая игра с большими ставками, такой же дипломатически-военный блистательный фейерверк, такая эже быстрая смена позиций и союзников, такие же внезапные нападения; и такой же успех. Пруссия в 1795 году больше не была полувеликой державой. Она обладала теперь основаниями для положения действительно великой державы — столь много областей и такое количество населения теперь у нее было. Это был уже не тонкий лунный серп на карте, а внушительный кусок земель (с некоторыми вычетами это было примерно то, что теперь представляют собой ГДР и Польша, вместе взятые). К западу же от этого блока земель с 1795 года северонемецкая низменность до Рейна и Майна была уже не только усыпана пятнами прусских эксклавов (как прежде), а по договору с Францией по гарантии Пруссии вся полностью нейтрализовалась, и таким образом становилась прусской зоной влияния. Несколько заостренно можно сказать: Пруссия владычествовала теперь над всей областью от Варшавы до Кёльна: над польскими землями непосредственно, разумеется по милости России, над немецкими землями — косвенно, конечно же по милости Франции. Но даже и таким образом основанное партнерство с Россией и Францией нечего было презирать: оно придавало могуществу Пруссии существенную поддержку. В изоляции в Европе теперь была Австрия, а вовсе не Пруссия. И больше не было никаких помыслов о том, что Австрия могла бы вернуть себе Силезию.

Почему же эти достижения прусской власти 1786–1795 годов не стали такими же признанными немецкой и прусской историографией, как совершенно похожие достижения прусской власти 1740–1748 годов и более поздние, 1864–1871? Возможно, потому что они продержались еще меньше времени? Все прусские успехи очень долговременными не были. В основном все же по совершенно другим причинам. Прусско-немецкая историография школы Трейчке (Treitschke) прокляла её, поскольку в их глазах это был ошибочный путь: прусско-польское государство двух народов не уживалось с "немецким призванием" Пруссии. Сегодня же наоборот — стыдятся раздела Польши против воли ее народа, воспринимают его как несправедливость, да, и как предательство польского народа, которого при этом никто не спрашивал.