Читаем Пруссия без легенд полностью

С этим преемником, Фридрихом Вильгельмом II, "толстым Вильгельмом", плохо обходятся в прусской историографии. Ему не прощают его фавориток и любовниц. В действительности же он вовсе не был столь скверным человеком. Встречаются даже высказывания, что он был одним из самых успешных королей династии Гогенцоллернов. По характеру он был полной противоположностью своего великого предшественника: вовсе не вольнодумец и вовсе не аскет, а чувственный и благочестивый (частое сочетание); в остальном же — любитель искусств и добросердечный, импульсивный, предприимчивый, честолюбивый и в целом не глупый человек. Пруссия, которую он оставил после себя, была не больше, чем Пруссия, которую он принял. И она была также более раскрепощенной, уверенной в себе, даже более достойной. При Фридрихе Вильгельме II в прежде столь прозаическом, даже убогом и суровом государстве начались культурный расцвет и наплыв талантов, которые удерживались пятьдесят лет. Нельзя отрицать, что в этом были и заслуги короля: по его заказу Лангханс построил Бранденбургские Ворота, а Шадов поставил на них свою квадригу [43], отец и сын Гиллис — а позже их преемник Шинкель — придали Берлину наиболее красивый градостроительный облик, из всех, что у него когда-либо были, Иффланд поднял на должную высоту королевский театр, а Цельтер — школу певческого искусства, и если бы все зависело от короля, то даже Моцарт переселился бы в Берлин — что возможно, продлило бы его жизнь. При правлении Фридриха Вильгельма II Берлин начал становиться городом литературно-политических салонов и штаб-квартирой немецких романтиков. Можно сказать так: Фридрих Вильгельм II почти через столетие снова воспринял культурные традиции первого прусского короля. Разумеется, он тоже был расточительным меценатом.

В своей внешней политике он, однако, продолжил традицию начальных лет правления Фридриха Великого — которые, как не следует забывать, были годами заносчивой, почти фривольной предприимчивости. Как и юный Фридрих, Фридрих Вильгельм действовал по принципу (который французский дипломат граф Отерив для государства в положении Пруссии определил как непременно необходимый), что "на континенте не может произойти ничего, что не имело бы к нему отношения, и что никакой политический процесс определенного значения не должен проходить без его участия". В начале своего правления он даже перешел грань меры в этом. Его интервенция в Голландию, где он с применением оружия снова посадил на трон Оранскую династию (1787 г.), и вмешательство в австрийско-русскую войну с Турцией, которую он во главе своей мобилизованной армии остановил угрозой войны (Райхенбахская конвенция 1790 года, которую резко критиковал Бисмарк) — были продиктованы больше престижностью в политике, нежели интересами здравомыслия. Тем не менее конвенция, заключенная в Райхенбахе, положила начало сближению с Австрией, из которого в 1792 году вырос идеологически-монархический союз против революционной Франции. Война, которая произошла вследствие этого (объявленная впрочем Францией, а не союзниками) после того, как известно, с короткими перерывами длилась более двадцати лет. Однако не для Пруссии.

Пруссия в 1795 году неожиданно совершила резкий поворот. Она заключила с Францией сепаратный мир на очень выгодных условиях: вся Северная Германия вплоть до Рейна и Майна нейтрализовалась на условиях гарантий Пруссии; она становилась тем, что в наше время называется зоной влияния Пруссии. Одновременно на востоке, где с 1792 года велась война между Польшей и Россией (и тем самым на повестке дня стоял вопрос об окончательном разделе Польши, поскольку в исходе войны мало у кого были сомнения), Пруссия получила свободу рук. В то же время Австрия оставалась связанной войной с Францией — результатом было то, что на сей раз Пруссия получила львиную долю. Польша до Буга и до Пилицы отошла к Пруссии. Пруссия получила две новые, огромные, чисто польские провинции — Южную Пруссию со столицей Позен [44] и Новую Восточную Пруссию со столицей Варшава. Почти вся центральная Польша тем самым становилась прусской. Но теперь Пруссия была практически государством двух народов.