В первый раз это ей в голову пришло неожиданно, она просто мыла пол тряпкой и ведро с мыльной водой стояло у ног. Гражита проходила мимо и что-то сказала. Мама взглянула. И резко схватила за косу, опрокинув на пол. Одним движением макнула косу целиком в ведро, отжала, как тряпку, и начала мыть пол. Косой. Гражита пыталась как-то двигаться в такт движениям, чтобы меньше нагрузка на волосы, но мама мыла резко, и не очень получалось приспособиться. Потом-то она приспособилась. Надо просто не ждать, куда потянет, а самой все время чуть-чуть двигаться, не замирать, а то еще хуже. Мелочи, на самом-то деле, ну мыла мама пол доченькиными волосами, ну и что. Мама мыла раму. Мама мыла Машу. Маша ела мыло. Не мыло — зубной порошок. В десять лет. Хотела отравиться. Не отравилась — оказывается, зубной порошок можно есть. Удивилась. Говорят, из любого жизненного опыта можно извлечь пользу. Можно, наверное. Из бомбёжек, например. Вяжи, Гражина, вяжи. Когда я вяжу — я вяжу.

Давайте я буду мальчиком: мальчиков в детстве часто бреют наголо. Ну или не часто, но бывает. Мальчикам можно открыто хотеть убежать из дома, это романтично и вообще, в пираты. Девочкам из дома сбегать нельзя, девочкам можно вязать и плакать, девочкам по утрам заплетают косы, а по вечерам наматывают эти косы на руки. Эти идиоты в университете думали, что ей плевать сказать при всех слово «онанизм», потому что она такая свободная. Конечно, она свободная — если тебе с детства вяжут руки твоими же волосами, ты научишься быть свободной. Без всяких рук.

Когда мама её в первый раз за этим застала, тогда всё, собственно, и началось. То есть припадки ярости бывали у мамы и до этого, но они носили какой-то неконкретный характер: могла вазу в окно швырнуть, могла дверью шваркнуть так, что дверь слетала с петель, делов-то. Гражита раньше в комнате с бабушкой спала, её это всё как бы и не касалось, она собой была занята, ей как раз тогда девочки во дворе рассказали, как и что. Не делала особо ничего, так, изучала. Трогала. Интересно. Бабушка ничего не говорила, может, и видела, но не говорила. Значит — можно. А когда бабушка умерла, с Гражитой в комнате стала спать мама, и она тоже как-то увидела, случайно. Ну и всё. Рванула за руку, вывернула руку, и руки связала. Сначала просто верёвкой, после косами. Таких длинных кос не было ни у кого во дворе. Мама вязала крепко, спать было больно и неудобно, но потом Гражита привыкла. Человек ко всему привыкает и приспосабливается. Человек даже может научиться вязать в темноте. Особенно когда его бомбят.

Вырывать лучше прядями, а не отдельными волосками, потому что тогда заметен результат. Не на голове: на голове еще долго не будет заметен, уж больно много там волос, а на подушке — будет. Гражита складывает волосы на подушку и пересчитывает. Восемь. Сотен. Волосков. Нормально. Ничего. Прядь на ладонь намотать: дерг! Еще завитушку из кожи вон: дерг! Еще пучок хрупких нитей из себя прочь: дерг! И не больно ни чуточки, хотя тут никто и не спрашивает, больно или нет, тут у людей свои проблемы. Девочка на соседней кровати прижигала себя сигаретой, парень из второго отделения жрал стекло. Гражита стекло не жрёт, она вообще мало жрёт, ей противно. Пусть жрёт тот, кто себя любит. Гражита себя уже достаточно любила, спасибо, ей хватило. Она за ту детскую к себе любовь всю жизнь платит, много чести теперь еще что-то жрать.

Здесь её любят и считают красивой. В университете её тоже любили и считали красивой, еще бы, с такими-то волосами, да с таким-то языком. "Когда я вяжу, я вяжу". Гы-гы-гы. Отбрила, называется. Вот именно что отбрила. А её брить некому, ей приходится себя руками, по волоску. Из университета прямо и увезли, чего мелочиться-то. Полкафедры стояло наблюдало. Она просто вязание забыла в тот день, лекция была скучная, ей руки некуда было девать. И сама не заметила, как начала вырывать из себя волосы, сначала прядками, потом пучками, увлеклась, потому что поняла: вот оно. Вот как она может освободиться от мамы и её ведра с мыльной водой. Вот как она сделает. И пусть после этого кто-нибудь попробует связать ей руки. Лекция кончилась, а она всё сидела и вырывала, сидела и вырывала. Вяжи, Гражина, вяжи. Рук ей, надо сказать, не вязали. Просто приехали и забрали, тихо так. Она и не сопротивлялась: не всё ли равно, где этим заниматься. А когда вырванных волос будет достаточно, из них можно будет что-нибудь связать.

©Виктория Райхер, 2004

Виктория Райхер. Неправильный глагол

Напротив почтового отделения росла бетонная стена — глухая, грязновато-белая и пустая. Лена не знала, что это за стена, и что за этой стеной, но стена располагалась как раз напротив Лениного окошка, и поэтому весь рабочий день она торчала перед Лениным носом. Обычно стена Лене не мешала, не всё ли равно, на что поднимать глаза, но иногда злила своей скучной неизменностью. Ну, белая, ну, грязная, ну, сплошная. Глаза вниз — бумаги, глаза перед собой — клиенты, глаза чуть выше — стена. И ничего.