— Изнасиловали, — настаивал Грета. — Это преступление. Неважно, кто я.

Сержант притих, присел на корточки:

— Ты это серьезно, мужик? — последнее слово далось ему с видимым трудом.

Грета одернул платье, взял двумя пальцами растерзанный антрекот:

— Извольте в мешочек положить, — произнес он спокойно. — Для экспертизы, как вещественное доказательство. И все побои запишите. И про свои не забудьте.

Парк, докипая суматохой, отступал и открещивался от приграничного строительства, которое превратилось в арену для событий, не совместимых ни с каруселями, ни с лодочными путешествиями.

В отделении Грета побеседовал с капитаном. Грета уже успокоился и по известной доброте женского сердца был готов удовольствоваться достигнутым, сменить гнев на милость. Но ломался, как свойственно всякой уважающей себя женщине.

— В чем, собственно, дело? — он широко распахнул глаза, втянул остатки кровавых соплей. Вытер рот, и без того чистый. — У меня все на месте, все ладно. Не удивительно, что ребята позарились… Я не таюсь, я женщина, а вы — кто вас знает? Может быть, вы в дамском белье сидите, под формой. Я знала одного полковника…

Капитан сморщился. Но видя, что дело идет к мировой, ограничился пылким призывом:

— Побойся бога…

Этого говорить не стоило. У Греты сверкнули глаза, он передумал.

— К Богу у меня счет, — сказал он и твердой рукой подкатил к себе шариковую ручку.

©Алексей Смирнов, 2004

Макс Фрай. Из цикла "Подвижные игры на свежем воздухе"

Море волнуется — раз…

Это очень интересная игра. Надо только собрать большую компанию, чем больше — тем лучше. В одиночку не получается играть. И вдвоем скучно, и втроем. Даже вчетвером не очень интересно. Надо собрать человек десять, или даже двадцать, то есть, позвать всех, кого можно. Наш двор большой, нас тут много, поэтому всегда здорово выходит.

Я сейчас объясню как играть, я знаю, я умею, это у меня любимая игра, самая-самая. И тут не только правила надо помнить, тут все очень-очень важно.

Надо так. Надо, чтобы тебе только-только исполнилось восемь лет, и в холодильнике еще лежал последний черствый кусок именинного торта, но торта не хочется совсем, а хочется мороженого, потому что — ну, все-таки уже лето, его затем и придумали, чтобы мороженое есть.

А на улице уже совсем тепло, солнце светит, и третий день никакого дождя — и правильно, и не надо! Сирень уже оцветает понемногу, жасминовые кусты начали распускаться, а трава во дворе выросла густая, и это тоже важно для игры: вдруг падать придется? Так вот, падать надо на траву, чтобы мягко было и не больно, а только смешно. И еще надо, чтобы бабочки-капустницы, лимонницы и пожарницы всюду летали, и еще мелкие голубенькие, хорошие такие — не знаю, как они называются. Но это не важно, лишь бы летали, они очень нужны — не для дела, а для красоты.

И вот надо однажды проснуться субботним утром и обнаружить, что дома никого нет. И тут же вспомнить, что папа уехал на рыбалку, он аж в четыре утра вставал, чайник на кухне свистел, а мне потом приснилось, что большой пароход прямо от нашего забора отчаливает, и папа на этом пароходе капитан, а я ему из окна машу, хороший был сон… Ну вот, значит, папа на рыбалке. А мама ушла на работу, она по субботам работает иногда, раз в месяц примерно так бывает, у них в поликлинике, она говорила, какой-то скользкий график. Я немножко не понимаю, что это значит, потому что скользкий бывает лед, а график — это ведь просто картинка, схема, листочек бумаги на стене, у нас в классе такой график висит, чтобы было понятно, чья очередь доску вытирать и цветы поливать после уроков. Вот и у мамы на работе график, чтобы знали, кто когда на работу должен приходить, и не ссорились. Как он может быть скользким? Но мама говорит, значит так и есть, наверное…

И вот дома никого нет, а в кухне на столе под салфеткой стоит для меня завтрак: два бутерброда с сыром, четыре печенья и уши от шоколадного зайца, которого мне вчера мама с папой не разрешили доесть, сказали, нельзя много сладкого сразу, а сами, между прочим, коробку шоколадных конфет за вечер слопали вдвоем и еще полбутылки вишневой наливки выпили, а уж она такая сладкая, что аж горькая от сладости, и горло печет… Ну зато хоть зайца моего не доели, а мне оставили. И еще оставили чай в термосе, с сахаром и лимоном, как я люблю. Они думают, я не умею плиту включать, ну и пусть думают, так даже лучше, а то вот чай пришлось бы сейчас делать, а я даже не знаю, как, и вообще из термоса вкуснее получается, как будто в походе.