Читаем ПрозаК полностью

— У нас в Трансильвании клинки не хуже гейдельбергских, — буркнул он в сторону Баха.

— Я вижу Шандор, я вижу, — ответил Эрнст. Десять лет спустя он восхищался Эженом Ионеско. Вот только тот ему кого-то напоминал.

Хеншель был в ярости:

— Считайте, Шандор, что вы подарили большевикам танк!

Шандор пожимал плечами и размазывал кровь по лицу.

А дело было совсем уж труба. Машины были — но дерьмовые. Кадры были — но кошмарные. Поступления свежих гитлерюгендовцев пркератились. Вместо них прибывали какие-то пожилые немцы с тоскливыми лицами, уголовного вида венгры и румыны, итальяшки-фанатики; отребье, уголовники и сумасшедшие. Оберста чуть не хватил удар, когда в нестройных рядах очередного пополнения он увидел откровенно жидовский шнобель, увенчанный глазами с пресловутой грустью всего еврейского народа. Вся эта орава пьянствовала хуже русских, буянила и совершенно не умела летать.

"Штуки" кончились, и сей летающий цирк вынужден был оседлать «Ласточек». Истребители доставали их нечасто, да и зенитки оказались не очень эффективны. Но огромное количество самолетов разбивалось безо всякого боя — на взлете и позже.

Неудачи преследовали смертников, и в конце концов это невезенье перекинулось даже на инструкторов. Сначала у герра оберста во время тренировочного полета на «Ме-262Ц» заглохли оба двигателя и он оставил машину (пилот растерялся и погиб вместе с самолетом). А затем, в конце ноября, Эрнст Бах разбился при посадке. Его «Фокке-Вульф» развалился чуть не в хлам, но сам он выжил. Сломал обе ноги и получил сотрясение мозга.

Всю зиму продолжалась битва за Венгрию. Большевики ожесточенно лезли на позиции венгров, а венгры (под командованием немецких офицеров) ожесточенно их защищали. Всю зиму смертники вылетали в бой. Новые самолеты перестали поступать, и новых людей тоже не было, так что к началу февраля в «Фениксах» осталось лишь семнадцать смертников, трое инструкторов (один из них инвалид), несколько человек обслуги и восемнадцать «мессеров» — о техническом состоянии которых лучше не упоминать.

А тринадцатого февраля Будапешт был взят. (Тринадцатое. Несчастливое число. Венгрия была потеряна. Ровно через три месяца, тринадцатого мая сорок пятого года, капитулирует Германия. Но тогда никто еще — даже большевики — не ожидал, что война закончится так скоро.)

И в этот же день, тринадцатого февраля, в пять часов утра, в кабинет генерала Гофмана явился человек важного вида и функции. Гофман, сморщенный, бесформенный, сидел за столом и слушал. А визитер расхаживал перед ним и вещал самым ласковым тоном:

— Знаете, Вальтер, я долго ждал этого дня.

Links.

— Вы выбросили на ветер миллионы — и это только в технике. А ведь вы еще и уничтожили самый цвет наших летных кадров! И зачем? Эффект — тьфу, ничтожен. Он равен нулю, и все! Ухо от селедки.

Rechts.

— Вы понимаете, Вальтер, что это значит?

Links.

— Ну как, Вальтер, при вас ли ваш "вальтер"? — и Августин (а точнее — Герман) рассмеялся, как дитя. — Если нет — я одолжу вам свой.

И он действительно вытащил из кобуры пистолет и с легким стуком положил его перед Гофманом.

После чего, как говорится, "произошла безобразная сцена" со стрельбой и беготней; в результате всего этого генерал Вальтер Гофман перешел в состояние, несовместимое с дальнейшим пребыванием в материальном теле. Число убитых и раненых в точности не сообщалось.

В это самое время на офицерском собрании «Фениксов» оберста Хеншеля била очередная истерика.

— Это черт знает что! Небоевые потери чудовищны! Они разбиваются на взлете, у них глохнут двигатели, они взрываются ни с того, ни с сего! Что они нам посылают? Что за дерьмо?

— Герр оберст, — кашлянул гауптман Бах, — но ведь в этом нет ничего удивительного… нам поставляют отработавшие свое опытные модели…

— Постойте, Эрнст, это тут ни при чем, — сказал вдруг Шандор. — Полковник, я саботировал все эти самолеты.

Хеншель подавился воздухом.

— Вы что?! Что вы делали?! Шандор, я правильно вас понимаю?!.

— Я саботировал самолеты. Знаете, гаечку открутить, тягу подпилить, и все такое, герр оберст…

— Капитан Дебречени! Это что, какая-то глупая шутка?! Вы что, с ума сошли?

— Я не шучу, полковник. Я портил самолеты, сознательно, с умыслом, в здравом рассудке.

— Герман, постойте! — крикнул Бах, увидя, что Хеншель наливается дурной кровью. — Это какой-то бред, этого не может быть! Он не отдает себе отчета…

— Заткнитесь, Эрнст, — коротко уронил Шандор.

Хеншель шумно выдохнул и повернулся к стоявшему у двери лейтенантику:

— На гауптвахту его!

— Герр оберст, у нас нет гауптвахты!

— Мне насрать! Заприте его где-нибудь и поставьте стражу!

Шандора увели (точнее, он ушел вместе с конвоирами из числа смертников). Хеншель шумно лакал из стакана коньяк.

— Бах, вы что-нибудь понимаете? — из уголка рта у Хеншеля вытекала янтарная струйка.

— Пожалуй.

— Он это серьезно?

— Допускаю.

— Тогда нам следует его расстрелять, — сказал герр оберст, отирая лоб.

— Помилуйте, да ведь нет доказательств…

— А признание?!

— Бог мой, ну и что? А даже если он действительно это делал — ну и что?! Вы собираетесь казнить смертника? Это просто смешно…