Читаем Проснись в Никогда полностью

– РАССКАЖИТЕ МНЕ ПРАВДУ, А НЕ ТО, КЛЯНУСЬ БОГОМ…

– Прошу прощения, – раздался у меня за спиной женский голос. – Вы не имеете права здесь находиться.

Я обернулась. Та самая рыжеволосая женщина. Она с негодованием смотрела на меня, уперев руки в бока.

– У меня собеседование с вашим менеджером, – выпалила я первое, что пришло в голову.

Женщина недоверчиво сощурилась. Из-за двери снова раздался оглушительный грохот, и она, немедленно забыв обо мне, поспешила вернуться в кухню, чтобы посовещаться с парнишкой за кассой.

– ЭТО ВСЕ ОПЛАЧЕНО ДЕНЬГАМИ МОЕГО ОТЦА? И ЭТО ТОЖЕ? И ЭТО?

Послышался пронзительный крик, потом стон. Встревоженная, я толкнула дверь, ворвалась в офис и увидела, как Джим швырнул в мистера Орнато сумкой с клюшками для гольфа. Тот скорчился на полу в позе эмбриона. Джим ногой ударил его в живот.

– Джим! – подала голос я.

Он в изумлении обернулся. Рыжеволосая официантка, отодвинув меня в сторону, влетела в офис:

– Боже мой! Мистер Орнато! Вы ранены? Я звоню в полицию!

– Нет-нет, не надо, все в порядке. – Хрипло дыша, он уселся на полу. Волосы у него были всклокочены. – Не надо полиции. Это всего лишь недоразумение. Возвращайтесь к работе.

Джим утер лицо тыльной стороной локтя и мутным взглядом обвел разгромленную комнату.

А потом разрыдался. Я подошла к нему и обняла.

– Пойдем отсюда, – прошептала я ему на ухо.

* * *

Мы сидели на обочине тротуара перед «Фу Мао нудл». По дороге в сгущающихся сумерках проносились машины, небо мало-помалу становилось чернильно-синим, светофор смотрел на нас то красным, то зеленым, то желтым глазом. Маленькие черные пташки садились на провода и упархивали прочь, скрипели разболтанные колеса магазинных тележек. Вокруг шла своим чередом обычная размеренная жизнь: торговые автоматы выплевывали жестянки с лимонадом, грузчики выходили на перекур, машины въезжали на парковку и покидали ее.

Я рассеянно наблюдала за этим, а Джим рассказывал мне обо всем.

Я потрясенно слушала. Теперь все встало на свои места: одержимость его отца безопасностью, рассеянность и мрачность самого Джима, его решение никому ничего не говорить, даже мне. Если бы он сразу сказал мне правду, изменило бы это что-нибудь? Был бы он сейчас жив?

Виной всему был тот самый несчастный случай. Джим с другом решили покататься на катере по заливу Мекокс и столкнулись с рыбацкой лодкой. Когда Джим очнулся в больнице, он услышал эту историю от своих родных и полицейских – историю, подтвержденную и заметками в «Ист-Хэмптон стар». Кроме Джима, никто не пострадал.

Рыбаком оказался не кто иной, как Алонсо Орнато, владелец ресторанчика. Но это была не вся правда. В лодке вместе с Алонсо сидела его четырехлетняя дочка Эстелла, которая погибла при столкновении.

Джиму светило обвинение в убийстве по неосторожности. Но ему еще не исполнилось восемнадцати, а у его отца имелись обширные связи. Все это вылилось бы, даже притом что он был пьян, максимум в несколько месяцев, если не недель, в исправительном заведении для несовершеннолетних. Потом его выпустили бы под надзор полиции.

Однако Мейсонам это не подходило.

Никакого инцидента не было, постановили они, решив вычеркнуть его из истории и переписать прошлое. С Алонсо Орнато заключили сделку: Мейсоны заботятся о нем и его родственниках до конца жизни каждого – ежемесячное содержание, новые дома и машины, престижные университеты для всех остальных детей, неограниченные займы для целей бизнеса – в обмен на то, что Эстеллы не было в лодке в тот день.

Мистер и миссис Мейсон провернули все с помощью «Торчлайт». Машину Алонсо столкнули с деревом, искусно нанеся ей все необходимые повреждения так, чтобы у полиции не возникло вопросов.

– Они подтерли все следы, – сказал Джим. – Подчистили всю гниль так, будто ничего не было. Чтобы ничто не просочилось наружу. Все ради меня. Лишь бы не было огласки. Лишь бы меня не мучили угрызения совести. Я мог продолжать жить, не испытывая чувства вины. Мог порхать по жизни навстречу блестящему будущему. – Он уставился в асфальт невидящим взглядом. – Они даже не подозревают, что уничтожили меня.

Я коснулась его локтя:

– Это неправда. Ты еще можешь что-нибудь сделать.

«Зачем ты врешь? – прошелестел в моей голове тонкий голосок. – Что он теперь может сделать? Он мертв».

– Что, например, Би? Я не могу думать ни о чем другом. Поэтому мне так тошно, поэтому я не могу выдавить из себя ни одной приличной строчки. Я никогда в жизни не подойду ни к одному инструменту. Потому что их яд внутри меня. – Он принялся лупить себя по голове кулаком, и я схватила его за руку. – Они убили меня, как ты не понимаешь?

– Ты можешь обратиться в прессу. Сдать их полиции.

Он горько рассмеялся:

– Ну конечно. Я их сдам. Это решит все проблемы. Моя семья будет уничтожена. Мои братья и сестры станут детьми преступников. Весь мир будет презирать нас. Мы станем символом полной безнравственности. И все это ради того, чтобы успокоить мою больную совесть. Кому от этого будет лучше? Ту девочку все равно не вернешь. Это самое худшее. И ни шиша тут не сделаешь. Я тысячу раз об этом думал.