Читаем Прощайте, скалистые горы! полностью

Роми Реймо вывел отряд к норвежскому посёлку, в котором жил брат его отца, горбатый старец Реймо. Роми не хотел рисковать и обходил встречавшиеся на пути посёлки, вёл отряд туда, где мог положиться на людей, как на себя. Он надеялся, что немцы не угнали его дядюшку-инвалида, и, конечно, он должен быть дома. Если дядя умер, то его жена или дочь должны были обязательно встретить их. Рана Роми оказалась неопасной: кость была цела, и он мог передвигаться с помощью палки. Другое дело — Башев. Разрывная пуля перебила предплечье, рана не заживала, и молоденький щупленький радист тяжело переносил боль.

Разведчики сделали укрытия на сопке, замаскировали их снегом. Прежде чем повалиться спать, все побывали на наблюдательном посту, чтобы посмотреть на море. Отсюда хорошо был виден посёлок, состоящий из семи домов и стольких же сараев. Небольшая бухта, а на берегу несколько рыбацких шхун, перевёрнутых вверх дном…

Реймо не спалось. Он почти весь день пробыл на наблюдательном посту. Да и как было ему уснуть! Его сознание переполнилось гордостью и радостью за события прошедших дней. Он смотрел на знакомый ему посёлок, где бегал ещё мальчишкой, швырял камни вот в этот спокойный залив. Теперь, спустя многие годы, он пришёл сюда крадучись.

У Роми больно сжалось сердце. Нахлынули воспоминания: семья, родные, друзья, разорённый посёлок Талахти. С этими мыслями он ушёл к заливу, когда стемнело. Разведчики тревожно, с надеждой ждали его возвращения, вспоминая пройденный путь.

Пошла вторая неделя с тех пор, как отряд оторвался от немцев. Шлюпки бросили на третью же ночь. Речка стала широкая, но начались отмели, перекаты. Разведчики без конца сходили в воду, тащили шлюпки. Однажды Громов, стаскивая шлюпку с мели, попал в яму и искупался в ледяной воде. Разведчики дали ему переодеться, кто что мог. Ломов дал Громову тёплые носки, но тот вернул их, показывая сухие портянки. Во время рейда Ломов не раз доставал из вещевого мешка носки, подаренные Ирой, потом осторожно и неторопливо укладывал их обратно. Не один Громов догадывался о мыслях командира. Разве мог матрос взять этот подарок, который был так дорог Ломову?

На другой день Громов заболел. Он никому не сказал об этом. Но поднялась высокая температуpa, и разведчики заметили, что с товарищем творится что-то неладное. Громов сказал, что болит горло. Чистяков осмотрел его и установил двустороннюю ангину в тяжёлой форме… Дальше на шлюпках плыть было невозможно, и Ломов принял решение идти пешком.

Положение отряда с каждым днём осложнялось. В ночь проходили не более десяти километров. Кончились запасы продуктов, а выпавший снег завалил последнюю поддержку — грибы.

Всё сильнее одолевали голод и холод. Забота о двух раненых и больном легла на пятерых изнурённых разведчиков.

Ломов и разведчики придумать ничего не могли. Однажды отряд остановился около затерявшейся в сопках малоезженой дороги. И вдруг под вечер увидели повозку с ящиками и бочкой. Немец-ездовой шёл рядом и, видимо, не торопился.

— Кажется, наши тылы подходят, — серьёзно сказал Ломов, повернувшись к Чистякову. Нельзя было не понять командира.

Чистяков позвал с собой Борисова. Они вышли наперерез повозке и навалились на немца у поворота дороги. В первый момент наступило разочарование. Ящики оказались пустыми, но бочка… была наполовину заполнена солёной треской и пикшей. Бочку свалили за дорогу, сняли вещевой мешок с убитого и остановились, не зная, что делать с лошадью и телегой. Решили пустить дальше. Борисов стегнул лошадь ремнём, она закивала головой и тихо поплелась. Скоро вся рыба была на сопке, в отряде.

С жадностью набросились на солёную треску, ел даже больной Громов. Прибавились силы, пошли быстрее. Перед тем как увидеть море, окончательно встали на ноги Громов и Реймо…

Сейчас на сопке тоскливо выла поземка. Матросы пригрелись в укрытиях, дремали. Чистяков старался уснуть и не мог. Он ворочался с боку на бок, вытягивал ноги, но, почувствовав холод, поджимал их.

— Расскажи что-нибудь, Фома, — сладко, вслух зевнув, попросил Чистяков.

— Хотите расскажу, как познакомился со своей женой? — с охотой ответил Шубный.

— Рассказывай, интересно, наверно, — поддержал Борисов, поворачиваясь на бок и закуривая.

— Да есть немного. Всю жизнь у меня так: с приключением да несчастием. Было это лет двадцать назад. Приехал я из Архангельска на родину, в деревню. Ребята, с кем рос, косятся на меня. Вишь, говорят, городской, свой в доску и портки в полоску. Так уж они донимали меня этими штанами, хотя я их брюками называл. А какие там брюки! Клетчатые с зелёной полоской. Раньше я их по праздникам надевал, долго носил, а они как новые. Короткие только стали и карманы порвались. Любил руки в карманах держать. На ногах ботинки «джимми». Носок у них, как у гуся, а нога у меня, сами знаете, большая. Иду я в этих «джиммях», больно, аж слёзы на глаза навёртываются. Я улыбаюсь, иду. Рубашку белую носил «апаше». Её мальчишки «шабаш» прозвали. Всё, значит, чин-чином. Хожу козырем по обочине дороги, где пыли меньше, чтобы «джимми» не запылить. До речки и обратно.