Читаем Прощайте, скалистые горы! полностью

Бурная, неширокая речка бежит около Никеля. Она огибает сопки и, кажется, торопится скорее вырваться на простор в море. Вода в ней мутная, со стальным отблеском, как будто забеленная. И прохожий не решается пройти её вброд: неглубокую, но бурную и мутно-серую.

Ланге и Уайт осторожно встали на дощатый подвесной мост, покачивающийся из стороны в сторону, и, стараясь не смотреть на воду, перешли на другой берег.

— Отчего такая мутная речка? — спросил Уайт, опустив пальцы в воду.

— Промывают породу на рудниках, — ответил Ланге, направляясь к посёлку.

Ланге не был в этих местах несколько лет, и ему казалось, что за это время здесь ничего не изменилось. Только посёлок стал чуть больше, появились каменные дома, а в остальном всё то же: деревянные скрипучие бараки и низкие торфяные домики.

Они вышли на широкую, укатанную дорогу, идущую к обогатительному заводу. Шли молча, занятые: один — воспоминаниями, другой — изучением посёлка.

Около шлагбаума их остановил немец-автоматчик. Уайт неторопливо достал пропуск, подписанный рейхскомиссаром Норвегии Тербовеном.

— У меня неприятное ощущение, когда вижу перед собой вооружённого немца, — признался Уайт, оглянувшись в сторону шлагбаума.

— Хочется схватить его и задушить? — спросил Ланге.

— Не-ет, — протянул Уайт с усмешкой. — Встреча с тигром опасна в лесу, а когда он в клетке, — забавна, хотя зверь и не прочь броситься на тебя и растерзать.

Их обогнала автомашина с рабочими и скрылась за поворотом. Она напомнила Ланге о людях, которые когда-то жили в этом посёлке. У него здесь были знакомые, связи.

— Почему безлюдны улицы, чёрт возьми! — воскликнул Ланге с удивлением.

— Вас это должно радовать, мой друг, — вставил Уайт.

— Почему?

— Меньше свидетелей.

Навстречу им от барака, где расположилась команда с транспорта, принадлежащего Уайту, выбежал здоровенный матрос по прозвищу Томагаук. Широкие скулы его шевелились (он даже спал с жевательной резинкой). Томагаук громко сказал: «Добрый день!» — и, узнав Ланге, вытаращил на него глаза.

— Почему пустынны улицы? — спросил Ланге матроса.

— Немцы арестовали всех финнов и заставили работать в шахтах.

— Вот как!…

— Друзья до чёрного дня, — осклабился Уайт. — Шли под руку, а теперь… Забавная эта война.

— Почему не грузите на транспорт оборудование? — спросил Ланге Томагаука.

— Немцы только сегодня разрешили вывозить. А пока мы складываем оборудование вот здесь, — матрос повёл Ланге и Уайта за угол барака.

Ланге торопливо обошёл большой двор, заваленный техникой из подземных магистралей, и, побагровев, подскочил к Томагауку.

— Куда вы натащили эту дрянь? — закричал он, тряся головой. — Вагонетки, противовесы, шкивные колёса, стальные канаты, скреперные лебёдки… Боже мой! Вы, вообще-то, понимаете, что к чему?

Томагаук пожал плечами и вытянул губы, которые и без того у него обвисли. Только Уайт был безразлично спокоен. Ланге показалось, что тот в душе даже смеётся над ним.

— Я сам спущусь в шахты, — хвастливо заявил Ланге, подойдя к Уайту. Он впервые вспомнил горного инженера, погибшего на сгоревшем транспорте. Пожалел, что его нет.

Они обошли барак и сели на скамейку. По дороге быстро приближалась большая колонна людей под охраной немцев.

— И если мы ничего не вывезем… — тихо сказал Ланге, сунув в рот сигарету, и только когда прикурил, щуря правый глаз от дыма, добавил: — Я взорву вход в главный квершлаг.

— Что это за штука? — спросил Уайт.

— Основная транспортная магистраль рудника, — ответил Ланге, смотря на быстро проходящую колонну. Неожиданно он вскочил со скамейки и крикнул:

— Хекконен!

Но колонна уже скрылась за поворотом. Уайт вопросительно посмотрел на Ланге.

— Хекконен — финн, бывший заместитель управляющего рудника, наш человек, — шепнул Ланге на ухо Уайту.

Ланге обрадовался встрече с Хекконеном, который отлично знал все закоулки шахт и подземную технику. Зачем же Ланге лезть в тоннель, когда за него несравненно лучше всё сделает Хекконен?

Ланге и Уайт направились к немецкому коменданту.

Капитан фон Хадлер, начальник концентрационных лагерей и комендант поселка Никель, надел пенсне и, насвистывая, вышел на крыльцо каменного дома. Он не любил пускать к себе посторонних.

— А зачем нужен вам арестованный? — спросил фон Хадлер, выслушав просьбу Ланге и возвращая Уайту пропуск, подписанный Тербовеном.

— Как проводник, — по-немецки ответил Уайт.

— Я готов помочь вам, — нараспев сказал фон Хадлер и, приоткрыв дверь, позвал солдата: — Оскар! Назначаю тебя проводником к этим господам. — Глаза фон Хадлера открыто улыбались.

Ланге и Уайт переглянулись, не ожидая такого оборота дела, но долго благодарили капитана за внимание. В конце разговора они повторили просьбу о Хекконене.

Фон Хадлер снял пенсне, неторопливо протёр стёкла куском зелёной замши и вдруг ни с того, ни с сего захохотал. Потом приказал Оскару привести Хекконена и, сославшись на свою доброту, сказал отрывисто: «Разрешаю», — и скрылся за дверью.