Читаем Пропавшая икона полностью

Он сам не был святым — только Богу известно, что он вытворял. Работа накладывала определенный отпечаток на его жизнь, и он ко многому привык, но сейчас даже он чувствовал запах жареного. Он не жаловался — у него был шанс отказаться, в самом начале, много лет назад. Но он знал, что кто-то когда-то скажет «да», и сделал это — ради нового общества, ради великого будущего, где не будет преступлений, где рабочие и крестьяне всего мира объединятся, где о таких понятиях, как «война» и «эксплуатация», будут узнавать из школьных учебников по истории. Он посмотрел на водителя и почувствовал тошноту. Если все это вышло из-под контроля, ему остается одно оправдание: он наказывал врагов народа. Он не хотел ничего плохого, его просто сбили с толку. Он верил, что действует в интересах партии. Лучше бы он тогда промолчал…

Это была настоящая трагедия. Его учили работать ради общественного блага, объясняли, что индивид слаб и беспомощен, а коллектив — могучая сила, которая способна изменить ход истории. А теперь выясняется, что все это время он был одинок. У него был выбор — он может давить гадов! — но на самом деле выбора не было, и его могут уничтожить точно так же, как и других. Или дать двадцать пять лет на зоне, что, в принципе, означало то же самое. Так долго на зоне не живут. Он знал, что там творится, знал, как люди спят в снегу и к утру примерзают друг к другу, знал, как умирают… Это не теория, это реальность.

Да он бы, наверное, и не добрался до лагеря — зеки расправились бы с ним еще в поезде, на этапе. Они сразу чуют людей с Лубянки, и наутро он уже лежал бы с разорванной глоткой. А что с сыном? Остается уповать на Бога, если он вообще существует, больше не на кого. В лучшем случае мальчика, голодного и завшивевшего, отправят в приют. В худшем — его найдут мертвым под мостом. Подумаешь, одним беспризорником больше, одним меньше. Такова логика, советская логика. Он был предателем, и его род станут истреблять, всю семью, чтобы его фамилия больше никогда не всплывала. Его просторную жилплощадь начнут делить бывшие товарищи, в его вещах будут рыться чужие руки, а о нем никто даже не вспомнит.

Теперь они ехали прямо за машиной по какому-то переулку, но продолжали держать дистанцию. Перед ними был милицейский автомобиль, и в нем сидел всего лишь один человек — это был не тот мальчишка и не писатель.