Хотя город находился на военном положении со всеми его особенностями и неудобствами — светомаскировкой, патрулями днем и ночью и прочим — ритм повседневной жизни постепенно восстанавливался. Налаживалось продовольственное снабжение населения, работали столовые, бани. Начинали собирать свои кадры судоремонтный завод и другие производственные предприятия. Регулярно выходила газета «Керченский рабочий». В городском кинотеатре, хотя и не ежедневно, демонстрировались кинофильмы.

Все жизненно важные задачи решались на собраниях городского партактива. В работе одного из таких собраний мне довелось принимать участие. Обсуждался вопрос о работе парторганизаций города в прифронтовых условиях, были решены многие важные вопросы. Помню, на собрании присутствовал представитель Ставки Верховного Главнокомандования армейский комиссар 1 ранга Л. З. Мехлис.

В конце февраля воздушные налеты на Керчь усилились. Противник начал применять тактику массированных налетов, а также бомбометание с пикирования по заранее разведанным целям. Налеты вражеских самолетов на город стали настолько частым и обычным явлением, что сигналом воздушной тревоги были теперь уже не гудки и сирены, а начало зенитной стрельбы. Так случилось и 2 марта 1942 года.

Всю предыдущую ночь я не спал. Вместе с комиссаром СНИС старшим политруком Д. С. Калининым мы долго [83] объезжали верхом на лошадях город и воинские части, проверяя несение гарнизонной службы. В таких поездках Д. С. Калинин всегда охотно участвовал, поскольку хорошо знал постоянную и временную дислокацию частей гарнизона.

Едва рассвело, как послышались выстрелы зениток, сначала редкие, а потом в нарастающем темпе. Выглянув в окно своей комнаты, находившейся в здании штаба базы, я увидел облачка разрывов зенитных снарядов. Решил пойти к оперативному дежурному: узнать, в чем дело. Только успел взяться за ручку двери, как был оглушен страшным грохотом взрыва во дворе штаба, куда выходили окна моей комнаты. Что-то сильно ударило в спину, ноги подкосились, и я потерял сознание. Но, видимо, это продолжалось недолго. Очнувшись, я с трудом поднялся на ноги, открыл дверь в коридор, заваленный кусками кирпича и штукатурки, и стал спускаться по каменным ступенькам лестницы, ведущей во двор. Только тогда почувствовал, что затылок у меня мокрый. Тронул рукой — кровь... Оглянулся — на ступеньках следы крови.

Спустился вниз, где наша санчасть помогала раненым. На ступеньках крыльца помещения политотдела увидел начальника политотдела Ф. В. Монастырского. Он приложил к лицу уже успевшую намокнуть от крови подушечку индивидуального пакета, прикрыв ею половину лица и один глаз.

Мы вошли в здание.

В первой комнате лежал убитый осколком в висок старший инструктор политотдела по оргработе Г. А. Ярцев. Тут же находилась тяжело раненная в голову машинистка политотдела; ей оказывали медицинскую помощь. Как мы узнали, помещение штаба КВМБ — фасадная часть трехэтажного дома — полностью разрушено, на набережной образовалась большая воронка от «пятисотки», убито и ранено около 80 человек.

Вскоре вместе с другими ранеными я оказался в 42-м военно-морском госпитале. Это был фронтовой эвакогоспиталь, который сразу же после первичных операций переправлял раненых на Кавказ. С полчаса пролежал на операционном столе, пока флагманский хирург Черноморского флота военврач 1 ранга Б. А. Петров, находившийся в то время в командировке в Керчи, извлек у меня из спины и затылка множество осколков различной величины. Операция проводилась под местным наркозом с добавлением «внутреннего» — стакана водки. Ранение считалось легким, [84] позвоночник и ребра не были задеты, но большая раневая поверхность вызывала сильное кровотечение.

Тем временем противник продолжал усиленно бомбить город. Бомбежка длилась весь день 2 марта и все последующие дни. Первая ночь в госпитале оказалась особенно трудной. Неприятно, находясь в неподвижном состоянии, слышать близкие разрывы, нарастающий свист бомб, резкую трескотню выстрелов зениток. Не покидала навязчивая мысль, что вот-вот бомба упадет прямо сюда, на прикованных к постели раненых... В таком состоянии заснуть невозможно, и все были искренне благодарны дежурной санитарке-старушке, которая всю ночь заботилась о нас, переходя от койки к койке. Кому подушку поправит, кому ласково скажет: «Ничего, не волнуйся, милый, скоро пройдет, вот уже, кажется, улетели...». Сильнее всех лекарств действовала эта душевная забота простой русской женщины-матери.

Вынужденная отлучка

Через день раненых на двух самолетах По-2 отправили в Сочи, в Главный военно-морской госпиталь ЧФ. Не хотелось уезжать от своих, но на моей отправке настоял командир базы А. С. Фролов, навестивший меня в госпитале. Он и сам был ранен осколком в лицо, но «отделался царапиной», — как сам сказал полушутя. И тут же добавил тоном, не вызывающим возражений: «Ты теперь мне не комиссар, ты просто раненый. И выполняй приказания своего командира».