Бэру скрипнул зубами. Я заикнулся — и замолчал, как только мне приказали молчать, подумал он. Повиновение и порядок, будь оно проклято! Забавно, забавно: считать себя воплощением благородства, Чистым Клинком, благо это прозвище дал, так сказать, народ — и ощутить себя трусом, подлецом и предателем одновременно перед чистыми глазами языческого мальчишки, который ради своих прекрасных иллюзий оставил свой дом и отправился на смерть… Чудесно, нечего сказать.

— Ты умрёшь сегодня, — бросил Бэру, щурясь. Как оплеуху. Что теперь скажешь?

— Жаль, — тихо сказал язычник, опуская голову. — Как жаль…

— Что сразиться с Анну не выйдет? — Бэру с удивлением услышал в собственном голосе отвратительное злорадство — и его снова замутило.

— Анну говорил мне, что вы — благословенный клинок, который сам выбирает себе руку, — сказал Ча, разглядывая букашку, ползущую по половице. — Он не сомневался, что вы выберете руку Творца, Учитель, а вы, мне кажется, готовы выбрать руку мёртвого Льва, — Ча поднял глаза, полные слёз, и Бэру вдруг с ужасом подумал, что эти слёзы вызваны не страхом, а жалостью или, точнее, действительно, сожалением. О жизни — и о нём. Творец мой оплот, разочарованием, тяжёлым разочарованием! — Быть оружием мертвеца против живых — разве это достойная участь, Учитель?

— Ты понимаешь, что с каждым словом приближаешь смерть? — спросил Бэру.

— Да. Я вижу, вам тяжело меня слушать, Учитель. Я тоже исходил из неправильных посылок — мне казалось, что вы не станете убивать говорящего правду. Простите, — закончил Ча кротко.

Бэру прокусил губу насквозь, ощутив солёность собственной крови.

— Ты хоть представляешь себе, что чувствует человек с содранной кожей? — спросил он наотмашь.

— Смутно. У нас в Кши-На так не казнят даже убийц… но догадываюсь, конечно… А вы хотите причинить боль мне или Анну, Учитель? — вдруг спросил Ча тоном спокойного понимания. — Неужели они все настолько ошибаются в вас, а вы можете делать правильные политические подлости в духе мёртвого Льва? Или… это месть лично мне?

— Шису! — рявкнул Бэру, поворачиваясь на каблуках.

На террасу вошёл брат из караула и склонил голову, ожидая приказаний. Ча вморгнул слёзы и посмотрел вопросительно.

— Шису, — приказал Бэру, чувствуя, как потихоньку отлегает от сердца, — отведи северянина наверх, в свободную келью. Пусть ему дадут поесть — и присматривай, чтобы он не шлялся по Цитадели!

— Благодарю, Учитель, — сказал Ча, и Бэру снова послышалась тень насмешливой улыбки в его голосе. Вот же дрянь, подумал Бэру с какой-то даже нежностью, а Ча продолжал. — Простите, я не выбрал момента сказать, как меня восхищает сад Цитадели. Столь прекрасных мальв я не видал никогда.

Он отдал поклон и вышел за Шису походкой рассеянного ребёнка, а Бэру, слизывая кровь с губы, остался думать.

Запись № 148-03;

Нги-Унг-Лян, Лянчин, Чангран

Чангран горит. Чёрный чадный дым заволок горизонт, встаёт над городской стеной грибовидной атомной тенью. Синяя Цитадель ощетинилась ракетным комплексом — и я отчётливо вижу, как ракеты наводят в сторону нашего походного госпиталя, нескольких стандартных палаток из брезента цвета хаки, с красными крестами. Меня трясёт от ужаса и беспомощности. Анну смотрит в бинокль в сторону Дворца, откуда, пыля, идёт колонна БТРов. Юу говорит: «Не прикидывайся, Ник. Ты прекрасно знаешь, что нам нужны молнии, которыми вы, полубоги, располагаете. Трусишь, да? В тылу отсидеться хочешь?» Ар-Нель, неожиданно роскошный, в расшитом кафтане по щиколотку, с длинными серьгами в ушах, увешанный ожерельями и браслетами, как дома, крутит в пальцах веточку цветущего миндаля и говорит, презрительно воздев глаза и обращаясь к потемневшим небесам: «Ах, драгоценный Л-Та, вы же знаете, что Кодекс Этнографического Общества предписывает милейшему Вассалу Нику позицию полного невмешательства ни во что! Какие молнии, оэ! Нет у землян молний. Спутники с ядерными зарядами на орбите, вероятно, есть, но бластеров у них тут нет, я вас уверяю…»

Кто-то гладит меня по щеке — и я словно с высоты падаю.

Небо начинает светлеть — прозрачный предрассветный полумрак. Прохладно. Отчаянно несёт гарью. Тело ломит, особенно шея — я, оказывается, лежу на полупустом мешке с зёрнами «кукурузы», ласково обнимая обломки ящика. Рядом со мной — Марина и Ри-Ё, в одежде, перемазанной копотью, с осунувшимися усталыми лицами.

— Я что, спал, что ли? — глупо спрашиваю я, ощущая прилив бесконечного счастья.

Марина улыбается, кивает. Ри-Ё говорит, протягивая расписную глиняную чашку с надбитым краем:

— Учитель, хотите сяшми? Надо просыпаться, простите меня. Господин Анну говорит — скоро будет бой.

Только сяшми мне сейчас не хватало… Я тру глаза, Ри-Ё отставляет чашку, придвигает миску и берёт кувшин с водой. Я умываюсь и постепенно начинаю соображать.