Ведь это именно он вытащил меня из того ужасного состояния, когда я в пятнадцать лет планомерно доводил себя до могилы, отказавшись принимать пищу, вместо этого употребляя одеколон… Я попал в больницу с отравлением, а отец Филофей оказался единственным человеком, который смог убедить меня жить дальше.

Иеромонах Филофей был однокурсником моего отца: они вместе учились на философском факультете университета. Затем мой отец остался на кафедре, а Филофей, тогда ещё Фёдор Михайлович, поступил в семинарию. Когда ему исполнилось двадцать три, у него умер маленький сын. Фёдор Михайлович всё своё внимание переключил на крестника. А когда я вырос и поступил в университет, он принял постриг и удалился в монастырь, тем не менее, никогда не отказывая мне в хоть и редком, но посещении.

— О, так вы, оказывается, дворянин. Интересно, кому из ваших высокородных родственников пришла в голову столь провальная идея: кастрировать маленького аристократа и отправить в Ватикан, в надежде, что Папа будет милостив к варвару. Но лишь при условии абсолютного подчинения здешним порядкам! — кардинал опять сорвался на крик.

— Я не могу принять эти правила, — во мне внезапно проснулось какое-то странное чувство «точки невозврата». Это чувство, одновременно страшное и прекрасное, сложно описать словами: оно подобно прыжку со скалы в море, когда за тобой мчится стая волков.

— Что ж, пусть вы и благородного происхождения, чему я лично не верю, судя по вашим грубым манерам и бесцеремонности. Но в Капелле вы больше не поёте, — с приятной улыбкой сообщил кардинал. — Надеюсь, ваши покровители князья Фосфорины предоставят вам необходимое место работы.

— Иными словами, теперь в Капеллу мне «доступ запрещён»? — осторожно поинтересовался я.

— Вы можете прямо сейчас, до начала богослужения, подняться в Капеллу, дабы мирно попрощаться с коллегами. Учтите, я слишком милостив к вам, поскольку я мог бы вышвырнуть вас отсюда с позором, учитывая ваше ужасное поведение на хорах. Но ведь я здравомыслящий человек, и прекрасно понимаю, что всему виной лишь ваше варварское воспитание. Итак, идите, Алессандро. У вас ровно час. После чего я прослежу, чтобы ноги вашей в Ватикане больше не было.

Глава 19. До свидания, Капелла. Здравствуйте, новые испытания

Остаётся в сердце нежность,

Будем песню беречь,

До свиданья, до новых встреч.

Из кабинета я вышел подавленным. Вот вам и сказке конец: опять уволили, и опять — по сущей ерунде. Дискриминация по религиозному признаку, больше ничего не попишешь. С горькой усмешкой вспомнил я своё первое место работы, НИИ, где я подвизался в должности лаборанта, с которой меня бесцеремонно выкинули, когда вернулась из декрета жена заведующего лабораторией. Тогда для меня такой поворот был неожиданным, но сейчас я отчасти понимал причину: конфессиональная несовместимость «аудиокарты с материнской платой», то есть — солиста с Капеллой, стала, скорее, поводом к моему увольнению. На самом же деле, она могла быть связана с тем, что два дня назад из Неаполя принесло второго кардинальского племянника, семнадцатилетнего сопраниста Микелино, которого не взяли в театр.

— Что случилось?! — Доменико, который всё это время ждал меня за дверью кабинета, переменился в лице: теперь оно выражало некоторую тревогу.

— Поздравь меня, дорогой учитель. Я более не солист Сикстинской Капеллы. Кардинал не желает видеть в хоре человека с другим мировоззрением.

— О чём он узнал? — обеспокоенно спросил Доменико.

— Нет, ни о чём особенном. Просто я сказал, что останусь при своей конфессии.

— Алессандро, — Кассини схватился за голову. — Ну как можно быть таким идиотом! Зачем ты это сказал? Ведь я уже трижды уговаривал его высокопреосвященство не снимать тебя с должности солиста, хотя на эту почётную должность упорно рвётся Ратти! Четвёртого раза не будет, так сказал его высокопреосвященство.

— Я, конечно, весьма благодарен тебе за всё. Но есть вещи, которые я не могу поменять, понимаешь? Я готов просить милостыню и умереть в нищете, но от своих принципов не откажусь.

Доменико на минуту задумался. Внезапно вспыхнувшая краска постепенно сходила с его лица, и напряжённая морщина на переносице разгладилась.

— Да, если подойти к вопросу с другой стороны, то ты прав. Ты поступил подобно мученикам, жертвовавшим материальными благами, а иногда и жизнью ради Христа. Жаль только, что страдаешь ты не за католическую веру.

— Издеваешься? Какой из меня мученик, скорее, великий грешник, у которого «ось»[50] вместо души! Ненавижу себя.

— В тебе пробудилась совесть, — заметил Доменико. — Тебе обязательно нужно исповедаться.

— У кого? — с горькой улыбкой спросил я. — Где я в Риме найду православного священника?

— Так ты примешь католицизм и сможешь вернуться в хор Капеллы, — как ни в чём не бывало предложил Доменико.