— Я же сказал: не мо-гу! Что мне, машину бросать? Не велосипед ведь! — холодно оборвал Стайкин.

Из глаз паренька поползли светлые капельки. Солодов пожалел парня не потому, что тот заплакал, а потому, что понимал его состояние, и все-таки смолчал.

Парень убедился, что напрасно тратит время, зло повернулся:

— У… сволочи…

Когда за машиной осела пыль, Стайкин проговорил:

— Расканючился, дурак! Выходит: отдай жену дяде… Дудки! Не те нынче люди!

Солодов подумал: «А ведь он прав! Не идти же нам до города пешком!» Но вслух сказал:

— Ну и жестокий ты человек, Петр!

— Позволь! За что ты ругаешь меня? Я ведь не браню тебя за то, что ты не одного со мною мнения. У каждого своя точка зрения. А людей у-у-у-у-ух как много! И не надо делать кругленькими всех. — Стайкин помолчал и примирительно добавил: — Знаешь, Алексей, бросим все к черту. Пусть на том свете разбираются, кто прав, а кто виноват. Выпей коньяку! Мировой напиток. Говорят, его в Москве нет, а я вот достал, через знакомых.

И он с довольным видом стал рассказывать о том, как один кавказец, из тех, которые каждое лето берут на абордаж наши базары, доставил ему за наличные ящик коньяку.

Солодов слушал его и с грустью смотрел на легковую машину и на маленькую фигурку, терпеливо косившую траву.

— Постой-постой! Ты почему не пьешь? — оборвал свой рассказ Стайкин. — Или деньги мои жалеешь? А, понимаю, не можешь переварить мое признание. Плюнь на все. Что дало тебе твое бескорыстие, а? Квартиры нет, брючки одни, и те штопаные. Так-то, братец! Гвоздей достать и то деньги нужны.

— Ловко у тебя получается и, главное, просто. Ты научи меня, профессор!

— Ну, Алексей, и язык у тебя! Мы ж договорились не язвить. Ну что ж, раз начал лить, так выливай до конца. Так, что ли? Делается это просто. Завод выпускает продукцию, контролеры бракуют какой-то процент ее, а я сбываю по первому сорту. Вот и всё: и контролеры существуют, и я здравствую. За деньги и черт пляшет.

При этих словах Солодов с болью посмотрел на далекую маленькую фигуру, привычно косившую траву, и ему жаль стало ее. Он глянул на Стайкина и вдруг почувствовал себя божьей коровкой, которую давят стаканом.

— А ведь ты подлец, Петр!

Но Стайкин только сделал обиженный вид, запихивая в рот очередной кусок колбасы:

— Полно тебе. Совесть твоя тоже небось капроновыми нитками шита. Такова природа, братец, а мы — ее дети.

И вдруг быстрым движением залез в карман, небрежно достал несколько измятых трешниц, бросил их на колени Солодову, так же быстро сел в машину и уехал. Солодов поморщился и сбросил деньги как что-то грязное на траву. Он уже гневно кинулся прочь от места выпивки, но мысль о чужом городе и безденежье судорогой свела ему ноги. Он остановился, посмотрел на разбросанные по траве деньги, поднял их, досадливо спрятал в карман и побрел в город.

ПЛОТНИЦКАЯ ИСТОРИЯ

Через неширокую, но довольно глубокую реку Ковжу плотники наводили мост. Река блестела стальной полосой. Возле воды на левом берегу желтел сухой раскаленный песок, за ним сразу начинался лес. Правый — без единого кустика. Далеко за окоем уходили там поля, изрезанные оврагами, на дне которых журчали ручьи.

Плотников было двое. Один из них — Тереха Спирин, длиннорукий, с мясистыми щеками. Его маленькие глазки, словно пуганые зверьки, исподтишка взирали на собеседника и, встретив взгляд, живо прятались за жирными складками век. Только усмешка, неприятно-жадная, блуждала по губам. Он и ел как суслик, отвернувшись, чтобы никто не видел.

Второй — Матвей Шилов, росту среднего, неповоротливый и угрюмый. Он был совершенно не жаден, равнодушен к деньгам и работал, чтобы забыться от тяжкой и невеселой жизни. Этот выкладывал все, что у него есть. И Тереха Спирин лакомился из его рюкзака, а свой занес куда-то в лес, запрятал от Матвея.

Плотники воткнули топоры в чавкнувшие бревна и сели в тень под молодую ель. Тереха расстегнул ворот пропотевшей рубахи, вздохнул легко и непринужденно.

— Парит как! Небось к дождю.

Матвей не ответил, снял майку и закурил, медленно выпуская дым через ноздри.

Плотники были из одной деревни Спас, что в двадцати километрах от этих мест, они хорошо знали друг друга. Бывало, в праздники со всей округи шли к Матвею мужики на посиделки; а потом он, как это принято на Вологодчине, по очереди обходил их. А Спирин делал наоборот — обойдет всех, нагуляется, а как дойдет до него черед — сразу замок на двери.

После спрашивали мужики у него:

— Ты куда это вдруг, паря, исчез, а? Мы к тебе опохмелиться сколько раз заходили, и все замок на дверях!

— В прокуратуру, в район вызывали. Значит, и ездил туда, — невозмутимо отвечал Тереха, пряча глаза.

Мужики, конечно, знали о его «поездках» в район, но правду в глаза не высказывали и молчали. «Что возьмешь от скряги?» Про самых жадных в деревне всегда говорили: «Скуп, как Спирин». Тереха ведал об этом, но всегда молчал и только хитро улыбался.