Читаем Пробуждение полностью

Этими словами завершилось чрезвычайно высокопарное обращение клутьевильского почтмейстера к юному Арману Вершетту, которому было поручено доставлять почту из деревни на железнодорожную станцию, находившуюся на расстоянии трех миль.

Арман (или Шушут[156], как все предпочитали его называть, следуя креольской привычке давать прозвища) слушал этого человека с некоторым нетерпением, в отличие от сопровождавшего его негритянского мальчика. Ребенок внимал каждому слову путаного наставления с глубочайшим уважением и благоговением.

– Сколько вы будете получать, масса Шушут? – спросил он, когда ребята вдвоем пошли по деревенской улице, причем негритенок немного отставал.

Паренек был очень черен и слегка кособок, он едва доходил своему спутнику, чью одежду донашивал, до плеча. Впрочем, Шушут был высок для своих шестнадцати лет и держался очень прямо.

– Ну, я буду получать тридцать долларов в месяц, Уош. Что ты на это скажешь? Лучше, чем мотыжить хлопок, верно? – И юноша с торжествующим оттенком в голосе рассмеялся.

Однако Уош не смеялся, он был слишком поражен важностью этих новых обязанностей, слишком ошеломлен видением внезапного богатства, которое в его понимании являли собой тридцать долларов в месяц. И к тому же отчетливо осознавал огромный груз ответственности, который несла с собой новая должность. Внушительное жалованье закрепляло впечатление, произведенное словами почтмейстера.

– Вы будете получать такие деньжищи? Ну и ну! Как думаете, что скажет мадам Вершетт? С нею точно случится припадок, когда она это услышит.

Однако когда мать Шушута услышала о выпавшей сыну удаче, никакого припадка с ней не случилось. Правда, исхудалая белая рука, которую она положила на черные кудри юноши, слегка задрожала, и на утомленных глазах выступили слезы умиления. Ей казалось, что для ее мальчика, оставшегося без отца, с этим шагом начнутся лучшие времена.

Они жили в самом конце маленькой французской деревушки, представлявшей собой два длинных ряда очень старых фахверковых домов по двум сторонам пыльной дороги. Их пристанищем был коттедж, такой маленький и неказистый, что его просто нельзя было именовать домом.

Все были добры к мадам Вершетт. Соседи забегали по утрам, чтобы помочь ей с работой – она не много могла сделать сама. Частенько к ней заглядывал добрый пастырь, отец Антуан, чтобы посидеть с нею и невинно посплетничать.

Сказать, что Уош любил мадам Вершетт и ее сына, – значит плохо владеть языком и не уметь подобрать название для беззаветной преданности. Он поклонялся женщине так, словно она уже была ангелом в раю.

Шушут был чудесный юноша, его нельзя было не любить. Сердце его было столь же горячим и жизнерадостным, как лучи южного солнца. Если Шушута и отличало злополучное качество, забывчивость – вернее, беспечность, – никому не хотелось осуждать за это юношу, ибо она казалась неотъемлемой частью его счастливой, беззаботной натуры. И зачем тогда нужен был этот преданный пес, Уош, как не для того, чтобы всегда следовать за массой Шушутом по пятам и бо́льшую часть времени служить его руками, ушами и глазами?

Одной прекрасной весенней ночью Шушут, направляясь на станцию, ехал верхом по дороге, идущей вдоль реки. Громоздкая почтовая сумка, лежавшая перед ним на седле, была почти пуста, ведь клутьевильская почта в лучшем случае оказывалась скудной и маловажной. Но Шушут этого не знал. И вообще думал он не о почте. Его мысли занимало одно: как приятна жизнь этой восхитительной весенней ночью.

На дороге с равными промежутками стояли хижины; света в них в этот поздний час по большей части не было. Но когда Шушут приблизился к одной из них, более вычурной, чем прочие, то услыхал звуки скрипки и увидел в окнах огни. Хижина находилась так далеко от дороги, что когда юноша придержал лошадь и вгляделся в темноту, то не сумел узнать танцующих, мелькавших в распахнутых дверях и окнах. Но ему было известно, что это танцы у Гро-Леона, разговоры о которых он слышал от парней всю неделю. Почему бы ему не зайти на минутку на порог и не перекинуться с танцующими парой слов?

Шушут спешился, привязал лошадь к столбу изгороди и направился к дому.

В длинном низком помещении с грубыми, почерневшими от копоти и времени потолочными балками толпились и стар и млад. На высокой каминной полке горела единственная керосиновая лампа, да и то не слишком ярко. В дальнем углу, на помосте из досок, уложенных на две бочки из-под муки, сидел дядюшка Бен, который играл на визгливой скрипке и выкрикивал «фигуры».

– А! Вот и Шушут! – крикнул кто-то.

– Эй! Шушут!

– Как раз вовремя, приятель: мисс Леонтине нужна пара.

– Приглашайте ваших дам! – пробасил дядюшка Бен, и Шушут, изящно заложив одну руку за спину, другую протянул мисс Леонтине, отвесив ей глубокий поклон.

Шушут был повсеместно известен как искусный танцор. В то мгновение, когда он ступил в круг, все присутствующие будто встрепенулись. Дядюшка Бен с удвоенной энергией затянул свое:

– Внимание! Сперва вперед и назад!