Мир не может быть независимым от Бога, потому что мир пребывает в Боге. В этом смысле законно утверждение, что христианский идеал — обладать миром ради веры. Если подданные, составляющие часть Церкви и часть страны, — те же самые люди, если человеческое сердце — то же самое, то различие проявляется в плане природы власти: власть государства принудительна, власть Церкви вручена ей свободно, через веру. «В религии нет принуждения», — говорит Коран (сура «Корова», 257). «Непринуждающие», духовные люди, познавшие катарсис, те, чьи сердца просвещены Богом, обрели истинное знание. Люди, обладающие опытом боговидения, ведут народ Божий к свету через свет. Поэтому они и поставлены пастырями в общине Нового Завета, где уже открывается Царство. В государстве же власть действует, поскольку существует зло; смысл и цель этой власти — прежде всего мир. Государство потому исполняет различные функции, что Царство еще не свершилось, а мир важен для того, чтобы утверждать в душах Евангелие. Но оно исполняет эти функции в том самом организме человечества, который призван стать Церковью последних времен.

Противоречие между тоталитаризмом государства и всевластием Бога заставляет нас понять слова Христа: «Будут гнать вас» (Лк. 21, 12). Другие же его слова: «Отдайте кесарево кесарю, а Божие Богу» (Мф. 22,21) — призывают нас покоряться государству, но не соглашаться с его обожествлением. Эти слова ставят нас в двойное подчинение, в чем нет противоречия, пока государство осознает себя служителем Бога в Его замыслах о мире. Вот почему верующий всегда был покорен государям, обращая их при этом в закон Божий; был мирен, однако не предавал себя их воле; был одновременно кроток и суров; смирялся — и бился головой о небо, пока Бог не услышит и земля не дрогнет.

Конечно, христианин — не анархист. Гражданская власть наделена в его глазах известной законностью, поскольку она от Бога (Рим. 13, 1). И все же верующий при этом не является ярым сторонником установленного порядка: евангельское свидетельство ставит этот порядок под вопрос. Поэтому христианин не непременно бывает покорен. Ради людей, живущих под обломками постоянно разрушаемого строя мира сего, он приспосабливается к резким переменам. Он понимает сложность возникающих ситуаций и старается направить их развитие в сторону большей справедливости, не будучи при этом одержим комплексами меньшинства, мечтаниями о теократической реставрации, догматической зависимостью от какого бы то ни было философского течения.

Верующие заключили соглашение с искренностью. У них нет вечного договора с какой бы то ни было формой правления: они всегда пребывают на уровне большей глубины, чем происходящее вокруг них. Потому они и побуждают мир двигаться вперед. Они свидетельствуют о том, что человечество не приемлет неизменности формы правления. Следовательно, они считают того, кто не пересматривает постоянно систем, хотя бы и революционных, реакционером, даже если это реакционер от революции. Как показывает история, системы подтачиваются теми же, кто их использует, а полезны для систем те, кто их критикует, побуждая их перерастать себя в движении к жизни бесконечной.

Любовь и власть несовместимы

Власть в Церкви немыслима, ибо принудительна. Речь идет не об авторитете иерархии, который не должен рассматриваться как власть. В латыни различаются значения слов auctoritas u potestas — авторитет нравственный и авторитет юридический. Единственное слово в Новом Завете для обозначения власти — exousia, т. е. сила, мощь. В конце Евангелия от Матфея Иисус говорит: «Дана Мне всякая власть на небе и на земле» (Мф. 28, 18). Речь здесь вовсе не о мировом господстве, речь о силе, сокрушающей демонов и влекущей к себе духовной красотой. Та же мысль — в словах, сказанных воскресшим Иисусом Петру: «Симон Ионин! Любишь ли ты Меня?.. Паси овец моих» (Ин. 20, 15–17). Иисус ставит апостола пастырем стада верных потому, что тот любит. Любовь — единственная сила, которую мы можем применять к людям. Ничто чуждое душе не может ее по–настоящему привязать к другой душе. Кроме любви, всякая связь будет посторонней и искусственной. Если ее и навяжет какой–нибудь языческий бог, она все равно останется посторонней.