Читаем Призраки Гойи полностью

Жозеф Бонапарт и вправду желал, чтобы его брат приехал на торжественное открытие музея в Мадриде, лет этак через пять. Он ручался, что добьется своего. Первоначальные макеты здания должны были изготовить через несколько недель. Уже было найдено подходящее место. Оставалось только начать работы, а также добиться согласия испанцев на то, чтобы часть творений отправилась в Париж.

Обладание произведениями искусства — такая же привилегия, как и другие, говорил Жозеф, и она тоже должна исчезнуть. Недопустимо, чтобы созерцание редчайших красот было уделом нескольких дегенеративных монархов, их слабоумных родных да кучки крайне невежественных придворных. Народ, в недрах которого появились на свет эти шедевры, должен распоряжаться ими по своему усмотрению.

Зрители отошли от картин Босха, которым суждено было остаться в Испании, и приблизились к полотнам Гойи.

— А! — сказал Жозеф. — Тот самый.

— Да, государь, — ответил Лоренсо.

Новый король прежде всего обратил внимание на портрет во весь рост бывшего монарха Карлоса IV в охотничьем костюме, а затем стал рассматривать конный портрет королевы Марии-Луизы. Он узнал их без всякого труда. Жозеф спросил, к каким колдовским чарам прибегала королева, чтобы с подобным лицом завести столько любовников. Один из министров ответил, что их количество преувеличено. Клевета распространяется быстро, особенно когда речь идет о королевах. То же самое говорили во Франции о Марии Антуанетте — дескать, она была лесбиянкой, разнузданной вакханкой, устраивавшей в Версале оргии. Но всё это было не более чем слухами.

— А как же Годой?

— Годой, да, конечно, — сказал один из министров. — Но у него были на то веские основания.

— И, надеюсь, веское телосложение, — пошутил Жозеф, взяв бокал вина с подноса, который слуга всё время держал поблизости от него.

Затем они перешли к групповому портрету, где вся королевская семья выставляла себя напоказ, как на параде, с фигурой Гойи в углу, в качестве ненавязчивой дани уважения Веласкесу, изобразившему самого себя на картине «Менины», которую Гойя ценил больше всех или почти всех работ этого мастера.

— Всё те же лица, — заметил Жозеф. — Какая-то галерея увальней, мой брат прав. Ничего живого. Всё это — просто разукрашенный жир. Одни сплошные животы. А, вот и Фердинанд. Да, это именно он. С густыми бровями, с упрямым подбородком. Некто, кому не дано видеть дальше собственного носа. Он меня недавно поздравил, но я ему не доверяю. Этот ограниченный человек вполне способен прикончить собственную мать.

— Может, он уже пытался, — вставил один из министров.

Жозеф указал на одного из персонажей большой картины, молодую женщину, так сильно повернувшую голову к левому плечу, что ее лицо оказалось скрытым.

Он спросил:

— А это еще кто?

— Супруга Фердинанда.

— Почему же ее не видно?

— Дело в том, — ответил Лоренсо, — что, когда десять лет тому назад Гойя писал эту картину, было неизвестно, на какой принцессе женится молодой Фердинанд. Поэтому художник ограничился платьем и руками. Лицо должно было появиться позже.

— Он был прав, — сказал Жозеф. — На таком уровне женятся не на лицах.

Он отошел в сторону, вернулся обратно, пригляделся к технике письма, внимательно рассмотрел руки и яркие ткани. По его мнению, всё было исполнено надлежащим образом. И всё же, заметил Жозеф, этот художник не особенно щадит свои модели.

— Он изображает то, что видит, — ответил Лоренсо.

— Ничто не ускользает от его взгляда: ни бородавки, ни трещины на коже. Поглядите-ка на эти тупые глаза, на эти дряблые телеса. По-вашему, именно он должен писать мой парадный портрет? Тот, который все увидят? Копии которого будут разосланы повсюду?

— Ваше величество, — сказал один из министров, — поскольку вы теперь король Испании, мы подумали, что было бы естественно и правильно, если бы этот портрет написал испанский художник.

— А Гойя, по всеобщему мнению, лучший в Испании, — вставил Лоренсо.

— Он был штатным придворным художником?

— Да, государь.

— И вы полагаете, что он, то и дело писавший все эти портреты, согласился бы написать мой?

Министры, слегка озадаченные этим вопросом, не знали, что ответить. Они колебались, переглядываясь.

— Мне бы не хотелось самому приказывать ему это, — заявил Жозеф. — А то он еще изничтожит меня своими кистями в отместку.

— Предоставьте это мне, — предложил Лоренсо. — Я немного знаком с Гойей и знаю, что это за человек. По-моему, скоро я смогу вам сказать, что он согласен.

— За деньги?

— Конечно, за деньги. Ему постоянно их не хватает. Но также потому, что, я в этом уверен, ваше лицо его заинтересует.

— Мое лицо его заинтересует?

— Я в этом почти не сомневаюсь, — сказал Лоренсо.

— Заинтересует так же, как лица всех этих висящих здесь кретинов? Мне суждено пополнить его галерею моллюсков?

— Я не это имел в виду, государь. Простите. Просто я думаю, что для Гойи это шанс, единственная в своем роде возможность, и что лицо одного из Бонапартов могло бы его увлечь. С вашего позволения я могу его спросить и узнать, как он к этому относится.

— Да, именно так. А затем приходите и доложите.