Читаем Призраки Гойи полностью

— Возьмем даже случай тех, кого нельзя назвать невиновными, к примеру, вашей дочери. Допрос с пристрастием заставляет этих людей признаться, покаяться в своих грехах, и это признание, уверяю вас, так как я сам в этом убедился, приносит им необычайное умиротворение и душевный покой. Допрос с пристрастием закаляет сердце и возвышает дух, это дар Божий, и мы должны воздавать ему хвалу, независимо от того, виновны мы или нет. Посудите сами: тем, кто виновен и признается, пытка приносит облегчение, ибо нет ничего более тяжкого, чем грех. Тем же, кто невиновен и не признается, она спасает жизнь.

Закуски по-прежнему стояли на столе. Кроме Лоренсо, никто к ним не притронулся. После красноречивых дифирамбов в адрес пытки, которая казалась всем бесчеловечной, Гойя довольно неловко попытался разрядить атмосферу в столовой.

— Это не выдерживает никакой критики, — заметил он, обращаясь к Лоренсо. — Пытка абсолютно ничего не доказывает. Если бы мне сделали больно, я признался бы в чем угодно! Скажем, что я — турецкий султан!

— Нет, — возразил монах, — вы бы не признались.

— Совсем наоборот! Я себя знаю: чтобы прекратить страдания, я покаялся бы в чем угодно!

— Ничего подобного.

— Почему же?

— Гойя, ответьте: несмотря на то что о вас говорят, я уверен, что в глубине души вы боитесь Бога. Разве я не прав?

— Нет, это правда, я боюсь Бога, как и все люди.

— Так вот, страх перед Богом в том случае, если бы вы подверглись пытке, помешал бы вам в этих чрезвычайных обстоятельствах сделать ложное признание. Милость Божья не оставила бы вас.

— А если бы от боли у меня помутился рассудок, если бы я уже не понимал, что говорю?

— Гойя, послушайте и поверьте мне. У нас есть опыт в делах такого рода. Если вы невиновны, то Бог даст вам силу выдержать боль до конца.

После очередной паузы, во время которой все услышали, как Мария-Изабелла тихо плачет, закрыв лицо салфеткой, Бильбатуа, в свою очередь, спросил:

— Вы уверены в своих словах?

— Да, уверен, иначе я бы этого не говорил.

— И вы никогда не сомневались?

— Конечно, сомневался. У меня тоже были сомнения, это естественно. Я задавался множеством вопросов. Но с некоторых пор эти сомнения меня покинули, и всё стало ясно. Я больше не сомневаюсь. Христос вселил в меня свою уверенность, как и в святого Фому. Отныне она всегда пребудет со мной.

— Простите за нескромный вопрос, брат Лоренсо, — сказал Бильбатуа, — а вас лично допрашивали таким образом?

— Меня?

— Да, вас. Вас когда-либо подвергали допросу с пристрастием?

— Нет, никогда.

— Значит, такой случай еще не представился?

Бильбатуа тяжело дышал, размышляя. Он схватил кусок ветчины и проглотил ее одним махом. Гойя, наблюдавший за своим другом и хорошо знавший Томаса, заметил в его глазах огонек, которого он никогда прежде не видел, ни разу не дававший о себе знать, пока он работал над его портретом. Мрачный, но яркий, непрестанный, дикий блеск в глазах.

Он хотел что-то сказать другу, но тот снова взял слово. Он говорил Лоренсо бесстрастно, еле слышно:

— Если бы вас подвергли пытке и потребовали признаться в чем-то нелепом, невероятном, бог весть в чем… Скажем, в том, что вы — обезьяна! Что у вас человеческий облик, но на самом деле вы — переодетая мартышка! Вы уверены, что Бог даст нам силу это отрицать? Не скажете ли вы под пыткой, под действием боли, невыносимой боли: да-да, я согласен, признаюсь в том, что я — обезьяна?

В то время как Лоренсо смотрел на Бильбатуа с недоумением, не находя слов для ответа, Гойя вскричал с деланным смехом:

— Я бы признался! Сразу бы признался!

— Ты — да, не сомневаюсь. А вы, брат Лоренсо? Я задал вопрос именно вам.

Мария-Изабелла, вероятно знавшая этот зловещий недобрый блеск во взгляде своего мужа, обычно любезного, улыбчивого, лукавого человека, попробовала его урезонить. Она постучала рукой по столу со словами:

— Томас…Томас…

Но Томас ее не слушал. Он продолжал смотреть на Лоренсо в упор в ожидании ответа. Лоренсо опустил глаза, уставившись в стол. Он как будто рассматривал бокал с портвейном, который всё еще держал в руках.

Гойя в очередной раз попытался снять напряжение. Он спросил у Бильбатуа, что за странную игру тот затеял. Никто не станет требовать от брата Лоренсо признания в том, что он — обезьяна.

— Напротив, я собираюсь это сделать, — ответил Томас.

Он медленно встал, отодвинул стул и направился к двери. Мария-Изабелла окликнула мужа, пытаясь его вернуть, но тщетно. Томас ушел, не проронив ни звука. Его жена попросила Альваро и Анхеля сходить за отцом. Оба ее сына не двинулись с места.

Лоренсо, поднявший глаза, смотрел на каждого из собравшихся по очереди, в особенности на Гойю, который, казалось, читал в глазах доминиканца немой упрек, будто художник завлек его в западню.