Читаем Призрак театра полностью

- Я знаю, Дед, вы называете меня "метрдотель", - заговорил Мовчун, не поворачиваясь к Шабашову, но страстно, как о самом важном в этот миг, - еще смеетесь над моей привычкой в этом слове проглатывать звук "д". Мне донесли, вы можете не отпираться... Я в детстве сильно заикался - и каждый приступ начинался при попытке произнести звук "д". Потом прошло - остался страх перед звуком "д". Чтоб внятно из себя его извлечь, мне всякий раз нужно усилие, и потому всем кажется, что у меня хронический насморк. Такая аномалия. Из-за нее мне путь в актеры был закрыт. Пришлось стать режиссером. Несчастье, согласитесь.

- Пожалуй, - сконфузился и даже от растерянности хмыкнул Шабашов.

Мовчун продолжил, словно и не слышал:

- Я дорого бы дал за то, чтоб быть сейчас метрдотелем в классном ресторане. И чтобы все вы были там. Тепло, уютно, все спокойны, еда, хорошее вино. Свечи на столиках, и музыка звучит - негромко и не нагло. Снаружи холодно и нервно, как всегда, но там, у входа, - настоящая охрана и подозрительных не пустит: а нету, говорит, свободных столиков. И мне не нужно думать ни о чем, кроме того, чтоб каждый из вас был на своем месте. От вас не требовалось бы ничего иного, кроме как быть на месте. Еще и аккуратность, вот и все. Будь я сейчас метрдотель, мы бы не знали горя... Есть одна вещь, которую, Дед, вы не поймете. Если из жизни вынуть Серафиму, что без нее во мне останется? А ничего, одна лишь шелуха.

- Да и во мне, - похолодев от смелости, решил признаться Шабашов.

- Вот-вот! - не слушая его, одним лишь краем уха слыша, обрадованно подхватил Мовчун. - Во мне, и в вас, да и во всех, кто там сейчас базарит в зале, еще того не понимая, что поняли мы с вами. Все, все здесь без нее одна лишь шелуха, папье-маше под гримом... Будь я метрдотель, я б ни за что ее не отпустил - в хорошем ресторане не отпросишься. Там все должно быть строго. Будь я метрдотель, она была б жива.

- Она жива!

- Ах, Дед, поймите: шансов нет! Как это тошно, Дед, если б вы знали: слепо надеяться, но зряче понимать, что шансов нет... Вы там хоть раз бывали? Я про Дворец культуры этого завода говорю.

- Не приходилось.

- Я бывал. Еще студентом я там подрабатывал на елках. "Здравствуй, Дедушка Мороз, борода из ваты..." Там, Дед, не то что самолет - аэродром поместится. Там одним махом - не прихлопнешь. Если повсюду бомбы, если рука на кнопке - кто там успеет помешать?.. Их, Дед, не остановишь.

- Наверное, ведут переговоры, - заметил Шабашов.

- Они ж не денег требуют!.. С тем же успехом можно требовать, чтобы зимой не падал снег! Ах, дело даже и не в этом. Вы можете назвать мне двух, хотя бы двух людей в России, которые, окрысясь друг на друга, могли б договориться? И без подлянки, не нагадив, разойтись? Тем более людей вооруженных. Тем более - пустивших крови друг у друга. Не знаю, Дед, как вы, а я таких людей в отечестве не знаю.

- Да отчего ж? Должны же быть такие люди, - смутился Шабашов. - Мне кажется сейчас, что я таких людей встречал.

- Вот как? - сказал Мовчун и поднялся из кресла. - Идемте репетировать. Другого нам не остается - уж сколько нас в нас ни осталось.

- И все-таки, Егор, вы верьте, не сдавайтесь, - сказал ему вдогонку Шабашов. - Всегда есть третий вариант.

- Какой же? - обернулся на ходу Мовчун.

- Не знаю, и никто не может знать, - уверенно ответил Шабашов. - На то, Егор, и третий вариант, что предсказать его нельзя.

В чужом пальто поверх пижамы сидел в седьмом ряду, посередине, Черепахин, дрожал, не в силах отогреться, и тщетно ждал, когда уймется препирательство и наконец начнется творчество. А препираться стали сразу, как только, разбудив его своим унылым и, будто филин, ухающим голосом, пришел Мовчун и предложил продолжить репетицию. Актриса, что учила роль Невесты, едва лишь была вызвана на сцену, сразу принялась кричать, что текст - поганый и что ей стыдно вслух произносить такой поганый текст.

- Где, покажите, где - поганый? - взвился, взлетев на сцену, драматург и выхватил из рук актрисы экземпляр.

- Где, точно не скажу, но помню, что поганый.

- Да просто вы не выучили текст, - пролепетал, страдая, драматург и обратился с авансцены к Мовчуну: - Егор, она не выучила текст!

Мовчун молчал, и это, чувствовал продрогший Черепахин, всех их подстегивает, и всех несет вразнос. Укутавшись поглуше в полупальто из стертой каракульчи, которое дала ему артистка Брумберг (ему неловко сразу стало, что он такой артистки и не помнит), он ждал: Мовчун позволит всем им наораться и, только выдохнутся, сразу всех построит, и каждый вспомнит о работе, но Мовчун молчал, и вот уж Селезнюк (его-то Черепахин помнил - по фильму "Ты отвянь, браток...") вдруг возопил - не басом, как это с ним бывало на экране, но тонким, жестким стеклорезом-голоском: