Читаем Признание полностью

— На судебный процесс, расходы адвокатской конторы, свидетелей, приглашенных в качестве экспертов, на компенсацию расходов семьи для поездок на свидания с Донти. Не такая уж и процветающая некоммерческая организация. Все деньги перечислены через Интернет. Если честно, то у нас не было ни времени, ни людей на организацию сбора средств.

— И от кого в основном поступают деньги?

— От британцев и прочих европейцев. Среднее пожертвование составляет около двадцати долларов.

— Восемнадцать пятьдесят, — уточнила Бонни.

— Признанному виновным убийце очень трудно рассчитывать на пожертвования, каким бы ни было его дело.

— А в какой степени опустел твой личный карман? — поинтересовалась Марта.

Вопрос озадачил Робби. Даже Бонни пришла в замешательство и только пожала плечами.

— Точно не знаю, — признался он. — Навскидку я бы сказал, что потратил не меньше, чем тысяч пятьдесят, может, даже сто. Думаю, следовало выложить больше.

В салоне зазвонили телефоны. У Сэмми, оставшейся в офисе, появились вопросы к шефу, Кристи Гинце говорила с другим психиатром, а Аарон, сидевший за рулем, приложив трубку к уху, слушал, как ему что-то рассказывали.

Вечеринка началась с печенья из сладкого картофеля, который Рива вытащила из духовки. Она обожала готовить такое и есть, и, когда Шон Фордайс признался, что никогда ничего подобного не пробовал, она изобразила изумление. Он прибыл со своим стилистом, визажистом, секретаршей и агентом по рекламе, которые вились вокруг него, как пчелы. Дом Ривы и Уоллиса Пайк был запружен соседями и друзьями. Из двери сочился аппетитный запах жареной ветчины. Возле дома были припаркованы два огромных грузовика, и все члены съемочной бригады дружно хрустели печеньем.

Фордайс — ирландец с Лонг-Айленда — явно не обрадовался такому скоплению людей, однако привычно изобразил улыбку и стал раздавать автографы. Он был звездой, и здесь собрались его поклонники. Они покупали его книги, смотрели его передачи и повышали его рейтинг. Он сфотографировался на память, попробовал печенье с ветчиной и, похоже, остался доволен. Будучи низкорослым, толстым и с рыхлым лицом, он мало походил на звезду, но теперь это все было не важно. В темном костюме и очках в дорогой оправе он выглядел довольно импозантно и производил впечатление умного человека, хотя на самом деле таковым не являлся.

Съемку планировали провести в комнате Ривы, находившейся в огромной пристройке позади дома и напоминавшей раковую опухоль. Рива и Уоллис сидели на диване, а на заднем фоне располагались цветные увеличенные фотографии Николь. Уоллис был в галстуке и выглядел так, будто пару минут назад принял душ, что соответствовало действительности. Рива покрасила волосы и сделала прическу, натянула свое лучшее черное платье, но с косметикой явно перебрала. Фордайс устроился на стуле возле них. Над ним хлопотали помощники, которые опрыскивали ему лаком волосы и пудрили лоб. Техники установили свет, проверили звук, настроили мониторы. Соседям велели вести себя тихо, и они толпились позади камер.

Камера наехала на Фордайса, и он, поприветствовав телезрителей, сообщил, где находится, у кого берет интервью, и вкратце описал преступление, признание и приговор.

— Если не произойдет ничего неожиданного, — торжественно произнес он, — послезавтра мистер Драмм будет казнен.

Представив мать жертвы и отчима, он, естественно, выразил соболезнования по поводу постигшей их семью ужасной трагедии. Он поблагодарил за гостеприимство, отметив, что благодаря камерам весь мир может узнать об их скорби, и перешел к Николь.

— Расскажите нам о ней, — почти умоляюще попросил он.

Уоллис даже не пытался вставить хоть пару слов. Это был бенефис Ривы, у которой, стоило ей начать говорить, сразу покатились слезы. Но она так часто плакала на людях, что слезы абсолютно не мешали ей вести беседу и обстоятельно рассказывать о дочери.

— Вы скучаете по ней? — задал Фордайс свой излюбленный бессмысленный вопрос, призванный вызвать еще большую жалость.

Рива не подвела. Он передал ей свой белый платок, который достал из кармана пиджака, буквально излучая сострадание.

Наконец он перешел к казни, которая была гвоздем программы.

— Вы по-прежнему хотите на ней присутствовать? — спросил Фордайс, заранее зная ответ.

— О да! — подтвердила она, и Уоллис согласно кивнул.

— Почему? Что это для вас значит?

— Это значит очень много, — с готовностью ответила Рива. Мысль о возмездии высушила слезы. — Это животное лишило жизни мою дочь. Он заслуживает смерти, и я хочу быть там, чтобы смотреть ему в глаза, когда он будет испускать дух.

— Вы думаете, он станет смотреть вам в глаза?

— Сомневаюсь! Он трус! Человек, который мог совершить с моей малышкой такое, вряд ли найдет в себе силы посмотреть мне в глаза!

— А как насчет его последних слов? Вы хотите, чтобы он раскаялся?

— Да, но не думаю, что это произойдет. Он никогда не брал на себя ответственности за то, что сделал.

— Но он признался.

— Это так, но потом взял свои слова обратно и постоянно продолжал от них отказываться. Думаю, и на смертном одре, прощаясь со всеми, он вряд ли изменится.