Читаем Привязанность полностью

Дурак, не понял. Не заметил, как из красивой ты стала еще и умной. Тот редкий случай, когда женщины в браке умнеют. А может быть, даже ты ею уже была. Просто притворялась дурой. Он строил из тебя умную, а ты из себя – дуру. Некоторые так и живут, у вас не получилось.

Те внезапные выпады доброты и внимания приводили к еще большему непониманию. В состоянии аффекта, когда битый фарфор уже не помогал, когда он путем этих ласк все-то хотел подтащить за ошейник, чтобы поцеловать, усадить на колени, погладить, было похоже на пытку, на убийство всего человеческого внутри. После таких пыток тело – как дом без хозяина, пустое, только дверь скрипучая нараспашку, и ветер равнодушия то и дело толкает ее.

* * *

– Муха. Ты меня слышишь? Перестань кривляться!

– Это не я, это зеркало.

– Оставь его на свое усмотрение.

– Оставила. Ты сам где сейчас? В Париже?

– В Эрмитаже. – Шарль бродил по залам музея.

Вот ротвейлер, подвешенный на крюки, в нелепом колпаке. «Отлаялся». Вспомнился Бобик.

– Так как там дела у Бобика?

– Не знаю. Достал.

– Чем?

– Чем-чем? Лапой. На самом деле мне не нравится его неуверенность.

– Почему неуверенный?

– Начинает все с обсуждений.

– А уверенные с чего начинают?

– Они не начинают, они действуют. Вспомни себя.

– Не могу, не помню. А ты?

– Я? Твое изображение стерлось, как местность, брошенная в рассеянный туман, видна только рука, видна куском скучавшей кожи, кожа помнит все прикосновения твои… как дважды два.

– Хорошие стихи, Муха.

– Потому что правда.

– Неужели я умею вдохновлять?

– 3:0, дорогой. Мне так нравится твоя душевная простота. Заграница пошла на пользу, но возвращаться опасно. Необходимо акклиматизироваться. Здесь тебя могут покусать.

– Я несъедобный. Так откуда стихи?

– Присматривала себе цацки в одном ювелирном доме.

– Цацки? – Никогда раньше не слышал от Мухи этого слова Шарик.

– Да, у «Максимилиана», если тебе интересно, – уточнила Муха. – Так вот, захожу, а там женщина, красивая женщина, красивая шея, на нее сильные мужские руки надевают ожерелье. Нет ни лица этого кавалера, ни тела, только голос, буквально несколько слов. Проникающий тембр, щедрые руки, даже жемчуг уже не нужен, потому что все, потекло, весна.

– Купила?

– Ты про ожерелье? Так это реклама была. Мне такое даже не снится. Я хотела цепочку. Золотую.

– Так ведь все равно же цепь, пусть даже золотая.

– Ничего ты не понимаешь в женских привязанностях.

– Мало тебе их? Купила?

– Нет, как видишь, стихами руки замаливаю. Так себе заменитель.

* * *

А это чучело свернулось калачиком, спрятав морду в лапы. «Неужели?» – холодная селедка проплыла под кожей Шарля. Он узнал ее по одной этой позе. Туна была ребенком, несмотря на свои двадцать пять. Большим ребенком в его взрослых руках. Он оберегал ее от любых контактов, от общества, что могло повлиять на ее психику. Недостаток нормального человеческого общения. Обнищание, запущенность, дремучая темнота – вот что виднелось на горизонте. Зачем она за него вышла замуж? Искала внимание? Скорее всего хотела насолить своему любимому, с которым расстались из-за глупости. Муж сам оказался жертвой. Вот он рядом висит на крюке. А глаза все еще любят. На крючке кредиторов и инвесторов. Ты хотел построить ей волшебный мир сказки. Придурок. Строил бы просто иллюзии, вот чего порой не хватает женщине. Ты и думать не думал, что она умеет кусаться, старина? Еще как умеет, инстинкты, брат, им тоже нужен выход. Ты думал, что ребенок не причинит тебе никакого вреда, води его в садик, купи ему садик, сад с золотыми яблоками. Судя по глазам, ты так ничего и не понял, ты винишь не себя, не ее, ребенка, который вдруг начал пить, сильно пить и кусать это общество. Вина, слишком много вина в ваших глазах. И общество здесь ни при чем.