Я благодарен ему, что он сразу перешел к делу.

– Так было всегда.

Он кивает и обдумывает мой ответ.

– Почему ты мне не сказал?

– Я уехал из Ливорно, чтобы никому ничего не говорить.

– Я – врач. Моя профессия накладывает обязательства, одно из которых – конфиденциальность. Ты мог довериться мне.

– Мне стыдно.

– Тебе стыдно из-за самой распространенной в мире болезни?

– Да.

– Как долго у тебя не было симптомов?

– Несколько лет.

– Это хорошо. Это означает, что у тебя не агрессивная фаза с частыми рецидивами. Но тебе нужно отдыхать, хорошо питаться и поехать на море.

– Ты хочешь меня выгнать?

– Не говори глупостей.

– Я не хочу возвращаться в Ливорно.

– Ты вернешься ненадолго.

– Поль…

– Тебе нужно восстановиться. Тебе нужен морской воздух и здоровый образ жизни. Туберкулез неизлечим, ему можно противостоять, только избегая изнурения. В последнее время ты делал вещи, которые не должен был делать.

Он прав. Усилия, приложенные для перемещения пяти скульптурных голов, могли стать причиной рецидива. Физическое напряжение, пот, холод. Все это обратилось против моего здоровья. Я просто идиот.

– Амедео, ты меня слушаешь? Сейчас мы постараемся поставить тебя на ноги, а потом ты поедешь провести какое-то время со своей семьей.

– Поль…

– Я не спрашиваю твоего мнения. Я говорю тебе это не как друг и даже не как продавец картин. Это предписание врача.

– А что насчет этой комнаты?

– Никто ее не займет, она твоя. Когда ты вернешься, то найдешь ее в том же состоянии. Морской воздух, здоровый образ жизни, хорошее питание. Это просто отпуск.

Я не могу возражать и знаю, что Поль прав. Он улыбается.

– Я тебе уже говорил: ты многое не рассказываешь. Помнишь?

– Да, помню.

– Как видишь, теперь мы разделяем твой секрет. В Париже никто никогда ничего от меня не узнает. Можешь на это рассчитывать.

Я опускаю взгляд и чувствую себя оголенным.

Ливорно. 1909

Мой сын. Если бы я встретила его на улице, то не узнала бы. Когда я открыла дверь и увидела его, я не сразу поняла, что это он. Длинная борода, ввалившиеся щеки, исхудавший. Поношенная, грязная одежда. Я впустила его в дом, но мое материнское чувство вернулось не сразу. Отчужденность этого человека мешала мне испытать радость, любовь, волнение – вместо этого я испытывала чувство стыда. Это был не мой Дедо, а блохастый, вонючий и неузнаваемый бродяга.

Больше всего меня потряс его взгляд – отсутствующий и чужой.

Даже слепая собака сможет узнать своего щенка – по запаху и по вибрациям, которые от него исходят. Я же – нет, я хуже собаки. Как может стать тебе чужим тот, кого ты родила?..

Но я должна была все исправить. Я попросила Маргериту, потрясенную еще больше меня, никак не реагировать, не выражать удивления и не говорить ни слова, после чего приступила к действиям. Я накормила его, приготовила горячую ванну и ласково попросила побриться. Постепенно этот незнакомец стал превращаться в моего сына, и за несколько часов все нелюдимое, что в нем было, рассеялось и исчезло. Я уложила его в постель – и он тут же уснул, а я отложила на потом все свои вопросы.

В его приступах кашля я узнала то, что уже пережила в прошлом; не было необходимости, чтобы он рассказывал о рецидиве туберкулеза, я это поняла сама. Я знаю, что меня ожидает тяжелый, медленный труд, чтобы снова поставить его на ноги. И я прекрасно осознаю, что потом он снова уедет.