– Слушайте меня внимательно. Вам всегда будут говорить о Пикассо, Фудзите и других, – но никто не сравнится с вами. Ваша душа полностью во власти искусства.

– Я вас благодарю, но…

– Это все признаю́т.

– В Салоне Независимых я не имел успеха. Продавцы картин и коллекционеры остались безучастны.

– Но художники и художественные критики – нет.

– Вы хотите меня утешить?

– О да, мне бы хотелось. В том, что вы делаете, есть сила, которая разрушит любое недоверие. Нужно лишь запастись терпением.

Она говорит с таким изяществом, которого я никогда не встречал в других женщинах. Я приближаюсь к ней, глядя прямо в глаза.

– Я не умею ждать.

Она понимает, что мои слова относятся и к другому.

– Учитесь. Будьте менее упрямы, оставьте скульптуру, если у вас нет сил резать камень. Вы нравитесь женщинам, а женщины нравятся вам: пишите их.

Нет, она все-таки удивительна.

– И перестаньте угощать меня в кафе, когда мы гуляем, если у вас нет денег. Ваша щедрость вас превосходит.

Я беру ее за руку.

– У вас получается упрекать меня восхитительным образом. Знаете, я бы мог в вас влюбиться.

– А я – в вас.

Я поражен такой откровенностью.

– Несмотря на то, что вы замужем?

– Но… я в Париже.

– Да. В свадебном путешествии.

– Но в Париже.

Я смотрю на нее и не понимаю; она тотчас поясняет:

– В Париже может случиться все. Здесь даже безумец чувствует себя нормальным – потому что все безумны. И женщина в свадебном путешествии, пока ее муж преподает в Сорбонне, может влюбиться в итальянца, которого никогда больше не увидит.

Я заключаю ее в объятия.

– Я хочу вдохновиться африканским искусством и нарисовать вас в украшениях египетских цариц.

– Вы ничем и никем не должны вдохновляться. Скоро вы станете таким оригинальным, что никто не сможет распознать в ваших холстах влияние других.

Я мягко целую ее губы; она позволяет мне это.

– Я скульптор.

– Упрямец… Вы всегда выбираете неправильный путь?

Я ее снова целую, но теперь она сжимает губы. Я шепчу:

– Неправильный путь – единственно верный.

Она строго смотрит мне в глаза и впервые обращается ко мне на «ты»:

– Амедео, подумай о будущем. Мы не всегда будем молодыми. Однажды твои работы купят и заплатят дороже золота. Сделай все, чтобы дожить до этого дня.

– Это еще одно предсказание?

– Да.

Я тоже обращаюсь к ней на «ты»:

– Ты знаешь, что судьба прорицательниц в том, что им никогда не верят?

– Знаю.

Она улыбается – и я целую ее так, как не целовал ни одну женщину в моей жизни. Все, что я испытывал раньше, когда целовал другие губы, вдыхал аромат других волос и тонул в чьих-то других глазах, – все это теперь ничего не значит. Я словно никогда ничего не испытывал до этого поцелуя.

– Ты уникален, Амедео. Ты беден, неизвестно, на что ты живешь, тебя никто не знает как художника, – и тем не менее ты никогда не жалуешься. Ты галантен, но не из-за воспитания. Это твоя глубинная натура.

– Я должен был жить не в наше время.

– А когда?

Я не отвечаю, вместо этого я поднимаю ее и несу в постель. Она кажется мне легкой, почти бестелесной.

Анна

Я несколько дней страстно желала твои губы. Особенно по ночам, когда не спала и ощущала рядом с собой дыхание, которое не было твоим.

С мужем в эти дни у меня ничего не было, я придумывала отговорки и недомогания. Когда он пытался войти в меня, я цепенела и оставалась неподвижной. Поскольку такое уже случалось ранее, он не удивлялся и не задавал мне вопросов. У нас с ним была близость в Париже два раза – до нашего с тобой знакомства. Он дважды овладел мной и излил свое семя в меня. Он хочет ребенка.

Потом я увидела тебя – и он для меня исчез, перестал существовать.

Прогулки с тобой порождали во мне чувство вины. Теперь же то, что произошло, – это самый настоящий грех, но одновременно и освобождение.

Ты уважал меня на расстоянии, ты был таким спокойным, без проявления откровенного желания, – и я даже подумала, что не привлекаю тебя…

Я так желала тебя, твое обнаженное тело! Твой голос, твои ноги, твою спину… Сейчас, после того как я насладилась тобой, – я понимаю, что я не просто голодна: я ненасытна.