Читаем Принеси мне их сердца полностью

– Подобное оружие использовалось во время Пасмурной войны. Клинки из чистой белой ртути. Мы знали, что людям трудно их создавать, поскольку таких было немного. Один на нескольких генералов. – Он делает паузу. – Если он ранил вас, белая ртуть будет циркулировать у вас в крови многие дни, не давая ведьме вас исцелять и отдавать приказы. Помните, я рассказывал о Бессердечных, плачущих кровавыми слезами?

– И что?

– Плачущими всегда становились те, кого прежде убивали оружием из белой ртути.

– Что ты хочешь сказать?

– Я сам до конца не уверен. Я видел их в лагере после сражений, они страдали от незаживающих ран. Ведьмы шептались, что серьезное ранение клинком из белой ртути может ослабить власть над Бессердечным или что-то вроде того.

– Это… это же вроде бы даже хорошо, – говорю я.

– Как сказать… Долгие годы я не знал, что связь между ведьмой и Бессердечным нужна не только для исцеления. Магия ведьмы способна усмирять голод. Как если бы постоянный поток магии, вливаемой в Бессердечного, тоже отчасти насыщал зверя изнутри.

– То есть?..

– То есть ранение клинком из белой ртути настолько серьезно, что ослабляет связь с вашей ведьмой. Из-за этого голод и звучит громче. И зверь близок к тому, чтобы взять вас под контроль. Несколько Бессердечных, подобных вам, произвольно обращались – остервенело бросались на всех и каждого. В конце концов, взвесив риски, ведьмы их уничтожили. Я знал лишь нескольких, кто овладел мастерством Плача, как мы это называли, – способом усмирять голод при крайней необходимости. В противном случае они бы умерли.

Я сглатываю. Держать монстра в узде уже чересчур трудно. Реджиналл пододвигает ближайший стул к моей кровати и внимательно на меня смотрит.

– Закройте глаза.

Я делаю, как он говорит, мой медальон нервно постукивает.

– Сосредоточьтесь на пустоте в груди. – Голос Реджиналла звучит низко, ровно. – Ощутите невесомость, пустоту там, где должно быть биение сердца. Вы в тишине. Вы и есть тишина.

Чернота под моими веками становится как будто глубже, без ярких бликов и нервного напряжения. Он учит меня плакать?

– Положите руку туда, где должно быть сердце, – продолжает Реджиналл. – Вы найдете его там.

Я жду, пальцы по-прежнему на груди. Найду что? Под кожей ничего нет – ничего, кроме тьмы. Я неполноценна, не человек. Просто девушка, и под рукой у меня сплошные ошибки и ложь. Дверь открывается, Реджиналл вздрагивает, и я открываю глаза. Входит И’шеннрия с подносом, полным печени, в руках. Сморщив нос, она ставит его на прикроватный столик.

– Ешь.

Я заглатываю печень так быстро, что в итоге давлюсь. И’шеннрия отворачивается и смотрит в окно. Даже Реджиналл, без сомнения привыкший к такому зрелищу, отворачивается, чтобы поправить часы на полке. Как только тарелка пустеет, я жду, что голоса в голове замолчат. Но голод по-прежнему вопит у меня в ушах, оглушая.

– Есть новости от Фионы? – с трудом спрашиваю я. – Она получила то, что хотела?

И’шеннрия кивает.

– Она просила тебя навестить ее на королевском стрельбище. Я сказала, не раньше, чем тебе станет лучше. Если вообще станет.

– Я смогу, – настаиваю я, расстроенная тем, как неуверенно звучит мой голос.

– Не помогай леди Фионе больше, чем необходимо, Зера. Никакая ее поддержка не стоит твоего разоблачения. – И’шеннрия старается не встречаться со мной глазами, задерживаясь в дверях. – Сейчас отдыхай. Идем, Реджиналл. Оставь ее.

Реджиналл направляется за ней, и, неуверенно улыбнувшись, с поклоном закрывает за собой дверь. Мое отсутствующее сердце замирает: неужели теперь И’шеннрия считает меня бесполезной? Если я потеряю свои способности Бессердечной, найдет ли она мне замену? Страхи перебивает логика: у нее нет времени обучать новую девушку, как завоевать внимание принца. Она связана со мной, неважно, насколько я бесполезна.

Даже после тарелки сырой печени голод ничуть не ослабевает. Он требует большего. Я не могу забыться сном, и его грязные жестокие мысли копятся и разбухают, будто груда гнилого мусора, словно ржавые иглы под кожей. Мэйв проходит мимо моей приоткрытой двери, протирая картины в коридоре, и голод скребется у меня в голове.

Мое отражение в зеркале напротив лишь ухудшает положение вещей – я бледная и растрепанная, зубы остаются длинными, как бы сильно я ни старалась их скрыть. Как же я снова появлюсь при дворе – на охоте, – если не могу себя контролировать?

Разве сможет Люсьен простить меня, если я заберу его сердце?

Я кладу левую руку на правую в отчаянной попытке имитировать тепло его ладони, шелковистые касания его пальцев.