Читаем Принеси мне их сердца полностью

– Что я не смогу самостоятельно найти дорогу в уборную? – Слова получаются более ядовитыми, чем хотелось бы, но Малахит лишь усмехается.

– Большинству людей польстило бы, что кронпринц отправил собственного телохранителя, чтобы обеспечить их безопасность.

– Я не большинство, – парирую я, потирая ноющие следы на запястьях. – Мелкие навозные жуки. Кем они себя возомнили?

– Не первый раз близнецы Прайзлесс измываются над тем, кто им не нравится.

– И им все сходит с рук?

– Семья Прайзлесс в союзе с эрцгерцогом Гавиком. С человеческой точки зрения это значит, что они вольны делать все, что им вздумается.

Я фыркаю. Повисает тишина, Малахит, сложив губы буквой «о», молча ищет что-то в карманах. А затем достает сложенный листок.

– Это вам. Люк просил передать это прежде, чем вы покинете банкет, и сейчас, кажется, время вполне удачное.

– Телохранители теперь и функции водяной почты исполняют? Какая многозадачная должность.

– Водяная почта, – акцентирует Малахит, – находится под контролем стражников. Люк параноик – он думает, что кто-то может попытаться перехватить корреспонденцию. Так что с этого момента доставлять ее буду я.

– Вы говорите о принце весьма откровенно.

Он пожимает плечами.

– Я в Ветрисе не для украшения. Кроме того, ему это нравится: я один отваживаюсь говорить о нем нелицеприятные вещи. По крайней мере, был единственным, пока не появились вы.

Я притворяюсь оскорбленной.

– Я не говорю плохо о принце!

– Нет, но вы, тем не менее, не стесняетесь в выражениях. И вы отважились первой заговорить с ним на Приветствии. Для такого нужны вачаис… – Я приподнимаю бровь. Он откашливается и поясняет: – Бычьи яйца.

– Мило.

– Правда же? Я все пытаюсь втолковать людям, что ругательства звучат куда лучше на языке подземников.

Шум банкета доносится из распахнутых дверей, чем обильнее льется вино, тем громче становится диалог. Терзающий меня голод утихает до обычного фонового шуршания, зубы укорачиваются. Малахит смотрит на меня.

– Знаешь, когда мы наедине, Люк всегда говорит, что ты здесь зря теряешь время, что тебя бросили к его ногам как подношение.

Я выпрямляю спину, как это множество раз делала И’шеннрия.

– Я не агнец на заклание.

– Да? Потому что, когда я сюда вошел, ты лежала связанная, как молочный поросенок, которого собираются зажарить на вертеле.

– Они взяли меня внезапностью. Поверь, второй раз такой фокус не пройдет.

Он откланивается, криво ухмыляясь.

– Я запомню.

Малахит уходит, а я тяну время, расправляя юбки и убирая записку в карман, прежде чем последовать за ним, чтобы двор не пришел к неправильным выводам. Когда мы возвращаемся, банкет в полном разгаре, в углу играет духовой квартет, все оживленно беседуют. Меня ожидает запеченный в меду картофель и тушеная рыба под маринадом, но я совершенно не голодна. Фиона вежливо улыбается, когда я усаживаюсь на свое место, а И’шеннрия бросает на меня вопросительный взгляд, но я едва заметно качаю головой. Расскажу позже.

Я пытаюсь проглотить несколько кусочков пищи, и дикая боль тут же дает о себе знать, но Фиона – идеальный повод не есть. Мы болтаем о ее уроках, о том, как ее мать и отец отправляются в посольские миссии и никогда не бывают дома, приставив к ней сторожем эрцгерцога Гавика. Слуги меняют тарелки, подавая тонкие как бумага, прозрачные ломтики баранины и зеленого трюфеля. На десерт – пышный пирог с измельченными каштанами, увенчанный сладким кремом и листочками из золотой фольги. Я смакую каждый кусочек. Я страдаю от каждого кусочка.

Пока я пытаюсь подсчитать, скольких людей мог бы накормить один-единственный золотой листочек с этого десерта, мои мысли прерывает Фиона.

– Простите, леди Зера, но вы выглядите ужасно рассерженной. Я что-то не так сказала?

– Что? – Я отрываюсь от пирога. – Нет, что вы, как будто ваше сиятельство способна сказать что-то не то.

Злобно и мелочно так говорить, но в голове крутится только, как щедро И’шеннрия ее восхваляла и как любезно с ней обращалась. На секунду лицо Фионы омрачается, но она быстро меняет выражение на слегка натянутую, отрепетированную улыбку. Боль от еды пронзает меня, рвет легкие, сокрушает позвоночник, голод погружает меня во тьму.

Все силы уходят на то, чтобы подавить голод и подобрать вежливые слова в адрес Фионы.

– Простите, – говорю я. – Я хотела сказать… приношу свои извинения. Из всех никчемных вещей, которые я произнесла в этом городе, эта на первом месте.

Фиона застывает над бокалом вина, на ее губах проступает легкая улыбка. На этот раз умная, кошачья и в то же время чуть более искренняя, чем все те отрепетированные, которые она раздаривает с такой легкостью.

– Все в порядке. Я даже испытываю облегчение, правда, от того, что ты злишься на меня.

– Облегчение? – морщу нос я. Она кивает.