Кто-то сказал: мы предпочитаем быть правыми, а не счастливыми. Кризис среднего возраста в том, наверное, и выражается, что раньше ты и не думал о смерти, а теперь хочешь одного – выжить. Разве я не прав? Разве не поддержки ждем мы от близких? Разве не каждый из нас мечтает о теплом тыле? Я оборачиваюсь назад, а там – ледяная пустота и обрыв, который мне не перепрыгнуть. Теперь не перепрыгнуть, и невозможно поверить, что когда-то, когда-то до, его не было, и в голове не укладывается, как какая-то доля мгновения может изменить целую жизнь.

Мне почему-то всегда кажется, что это предел, который день кажется: вот он, конец, а тот никак не наступает, все продолжается война, и я сижу в своем окопе. Я сам себе солдат, сам себе командир, и вот я оказался в окружении, меня не вызволить, не спасти…

Завораживающе поблескивает початая бутылка коньяка – откуда бы она могла взяться? Но я не могу больше пить, я давно уже не могу пить и не знаю, зачем все-таки делаю это. У меня уже нет бизнеса и почти не осталось денег, но это совсем не беспокоит меня. То, что я создавал годами лишь для того, чтобы баловать их, подарить жизнь, какую они заслужили… Какая глупость. Теперь их нет. И некого баловать. И больше нет самого главного – смысла.

Теперь я хочу просто лежать на кровати. Не выходить из дома, не включать компьютер, не отвечать на звонки, просто лежать в коконе одеяла, видеть дурацкие сны ни о чем, не пить, не курить, не есть. Или нет, есть можно, только нечего. Я бы, может, с удовольствием съел тарелку бульона.

Спустя год после этого… Господи, мне трудно озвучить это даже для себя. После того как погибли моя жена и дочь, мать Дианы, Виолетта Григорьевна, стала навещать меня. Мы просто сидели с ней вместе, друг напротив друга, молчали и плакали. Иногда она пыталась покормить меня. Я удивлялся ее заботе. Казалось, она решила, что несет ответственность за меня. Но со временем это стало раздражать и злить. Я не понимал, как она может готовить свои дурацкие, никому не нужные супы, когда моей жены и дочери уже нет. Кому это нужно, эта нелепая забота о моей никчемной жизни? Из гостиной я перебрался в кабинет и наблюдал потоки моего льющегося света и воспоминаний. Виолетта Григорьевна мешала мне. Однажды я накинулся на нее, крича какую-то чушь о равнодушии и жлобстве. Она ушла вся в слезах. А мне так и не хватило сил попросить у нее прощения. Поэтому еда была редким гостем в моем захламленном, осиротелом, как и моя душа, доме.

И завтра обязательно случится что-то хорошее, уговариваю я себя. Обязательно случится что-то хорошее.

В тот момент я уже понимал, что ничто не держит меня здесь. Наверное, впервые я осознал это, когда сжимал в ладонях окровавленную голову Дианы или когда тянул рыжие от крови руки к окружившим машину милиционерам и «скоропомощным» докторам.

Заканчивался год, оказавшийся для меня по всем меркам хорошим и даже отличным. Дела шли в гору, красота Дианы расцветала с какой-то даже пугающей, нечеловеческой силой, и у меня каждый раз перехватывало дух, когда я видел идеальный профиль своей жены. Дочь являла миру свои немалые способности в области, разумеется, прекрасных искусств – видели бы вы, как она сидит за роялем: маленькая, серьезная, с прямой спиной – вылитая маленькая графиня! Вместе с Дианой они рисовали, пели, причесывали друг друга «на брудершафт», мой дом был… Сколько боли заключено в коротком слове «был» – и это не просто красивые слова. Что толку! Моего дома больше нет. И какая разница, в какую форму я облекаю эти слова? Все это бессмыслица, потому что любые слова утрачивают силу, сталкиваясь с действительностью.

Все изменила случайность – мой водитель Роман неожиданно заболел, и я отпустил его домой. В тот день мы с девочками собирались на выставку, и Диана с Полиной решили навестить перед этим бабушку. Именно в тот день, ни раньше ни позже. Пять минут на такси, пять минут длиной в бесконечность, оставившие от моих девочек лишь воспоминания. Потом я долго думал, лежал и думал ночами, пытаясь представить, каково это – попасть в аварию. Мне хотелось понять, сильно ли они страдали, и мысль о том, что мои девочки погибли мгновенно, утешала меня.

Именно эта мысль позволила мне продержаться так долго, чтобы организовать прощание, поминки, девять дней и сорок, полгода, год, установить памятник, напоминающий о море, солнце и всем том, чем для меня являлись мои девочки. О жизни.

Я постоянно говорил себе, иногда вслух: им не было больно, им не было страшно. Они не успели испугаться. И это меня держало, только это. Единственное мое желание – сжать, словно пружину, время и снова объединиться с ними, моими любимыми девочками.

Завтра. Завтра. Завтра, в котором ничего нет, такое пустое, как мыльный пузырь.

Я оставил на старой квартире все, кроме книг, в том числе и будильник. Необходимости приобрести новый так и не возникло. Не важно, когда я ложусь – все равно просыпаюсь в семь. Даже если все еще хочу спать.

Глава 3

Из романа Дианы Лозинской «Весна»

Флоренция

XV век