Читаем Прикованная полностью

– Ага, – усмехнулась она, – оранжевое солнце. Кира назвала её Аликой, представляешь?

– Как?!

– Алика, Лялька. – Елена сделала шаг назад.

– Весёлое имя.

– Вот и Кира говорит, что весёлое. – Ей хотелось ему рассказать о волнениях и радости двух последних суток.

– Передавай привет. – Он чуть прислонился к стене.

– Не передам, – Елена посерьёзнела, – она тоже живая, Глеб, и тоже по-своему переживает. Ей, как и мне, нужно время. Не преследуй нас, просто оставь в покое. Мы справимся. Ничего не изменится.

– И что, всё действительно вот так и закончится? – Он мотнул головой. – Из-за того, что случилось почти двадцать лет назад?

– Да, – просто сказала она, – так и закончится – из-за того, что случилось почти двадцать лет назад. И без шансов.

Она уже взялась за ручку двери, но Глеб её остановил:

– Последнее, Лен, не волнуйся, я взрослый человек и, в отличие от своего брата, не маньяк и не буду тебя преследовать. Я сейчас уйду, но ты, пожалуйста, знай, что всегда, Лена, слышишь, всегда – ты, Кира и малышка можете рассчитывать на мою помощь. Любую. Я всё-таки её родной дядя. Ну и дед этой рыжей крохе. Имей это в виду, пожалуйста. И Кире скажи об этом. Я серьёзно. Это ты можешь сделать? Если не для меня и себя, то хотя бы для них.

– Хорошо, – спокойно ответила она, – это могу.

Внутри теснились щемящая жалость, глупая надежда, суетность – «а вдруг»… Но страх и безверие всё смяли и раскрошили их возможное будущее в труху.

Щёлкнул дверной замок, открылась дверь…

– Ключи, – он вынул связку из кармана, – мои оставь у себя или выбрось, мне всё равно, вещи тоже.

Елена взяла ключи, инстинктивно стараясь не дотрагиваться до его руки, ощущая странную неловкость:

– Хорошо, пока, Глеб.

– Пока, Лена.

Он развернулся и быстро загрохотал ботинками по лестнице, сбегая вниз.

Она зашла в квартиру и захлопнула дверь.

Пустота была ледяной, с обугленными, ещё тлеющими краями – и слишком большой, чтобы вместить её в себя в одночасье. Елена прислонилась спиной к стене в прихожей и как была в куртке, джинсах и кроссовках, так и стекла на пол.

Вокруг пустоты, словно мотыльки возле костра, кружились мысли, но она не могла их поймать. Она чувствовала, что может уснуть тут, сидя на полу, сил не осталось совсем. Разговор с Глебом её опустошил, глаза слипались, и было холодно. Одеревенело и холодно. Хотелось ничего не делать, а так и сидеть веки вечные.

Но откуда-то из глубины сознания возник голос, он не был жестоким, но абсолютно безапелляционным: «Сейчас ты выдохнешь, встанешь, пойдёшь на кухню, поешь, выпьешь чаю и только потом ляжешь спать. А завтра проснёшься, соберёшься, приготовишь еду и поедешь в роддом к дочери и внучке».

«К внучке». Елена мысленно произнесла это слово и улыбнулась. У неё есть внучка! Смешной рыжик. Края зияющей раны зарубцевались.

«Вставай!» – Она медленно поднялась, стащила с себя куртку, кроссовки и пошла на кухню.

Попутно просматривая сообщения, пришедшие за последние дни, два из которых были от Вадима Лотова. В первом он в пространных выражениях сообщал, что очень огорчён тем фактом, что Елена ушла в отпуск и для операции его матери назначен другой хирург. А во втором коротко желал ей приятного времяпрепровождения. Оба были сухие и вежливые, с явным подтекстом затаённой обиды.

«Бедный мальчик, он и понятия не имеет, что я стала бабушкой», – подумала она, пожав плечами.

На часах ещё двух не было.

Был вечер, потом ночь в неудобной позе, потом унылое осеннее утро и снова день, и всё повторилось снова. Двое суток и третий бездонный день, который заскорузлыми минутами скатывался в вечер.

Он не уколол мне транк, как я и просила, но лучше бы уколол.

Я лежу, пристёгнутая к своей больничной койке, меня окружают едва заметные звуки, и я старательно выискиваю их сквозь толщу незыблемой тишины. Где-то далеко едет поезд, капает вода и шумят листья, шуршит маленький зверёк с внешней стороны стены, хотя, может быть, это мне только мерещится?