Читаем Прятки полностью

Потом: задворки магазина, в котором он работал в ремонте техники, кирпичная стена, баки, перекур. В перемотанных изолентой наушниках поют, о том, кто сверкал, как молния перед гро-мом, кто был вспыльчивым пацаном, мечтал о свободе и о чём-то большем. И если бы он мог, он бы позвал своих друзей сюда, присесть на пятнистый бордюр и покурить вместе с ним.

Потом: кухня, очертания шкафа в коридоре, окно, стакан.

Он кладет голову на стол, подложив ладони, и смотрит. Сквозь пахучие потёки на стекле стакана он видит вещи в шкафу. Там темно, и единственная куртка свисает, как призрак, на перекладине. Можно залезть внутрь и спрятаться, как в домике.

В доме тоже было много чьих-то призраков и барахла на полках. Он помнил одно свое утро здесь — вышел тихо в коридор, пока все остальные еще спали после жуткой ночи, и свет лениво лежал на неподвижных вещах.

Коридор был забит ими от пола до потолка: чьи-то сумки, мешки, велосипеды, сломанные стулья, куклы… По бокам — шкафы, как неизменные доспехи для стен. Старые, кое-где чуть подгнившие или с дверью, скрипящей на одной петле, тёмно-коричневые, с лакированными когда-то стенками, которые теперь разъела вода, обнажив светлые фанерные внутренности. В дверцах иногда встречаются вставки из стекла, изображающие давно увядшие цветы. Пахнет пылью и плеснецой в дереве. Словом, ровно так, как и должны пахнуть выставленные в общий коридор шкафы.

Рыжий вспомнил вдруг, что их подъезд между четырьмя квартирами выглядел точно так же. А потом, когда ему было лет девять, соседи все вместе собрались и построили новый большой шкаф, из светлого, прочного дерева, с ровными дверцами и блестящими ручками. Он ютился в коридоре, подавая то отвёртку, то шуруп, наблюдал, как вырастают в высь могучие антресоли — скелет шкафа. Осторожно приподнимал крышку соседского ящика с инструментами и зачарованно глядел на блестящие переливы отвёрток, гаечных ключей, и большого ножа с деревянной ручкой и скошенным лезвием, притаившимся где-то в глубине. И сидел внизу, словно чей-то маленький сынок, ожидающий, пока отец вернётся домой со строительства вавилонской башни.

Пока шкаф был не достроен, они с приятелями залезали под потолок по деревянным ребрам, и играли в прятки.

Наконец, он всех достал своим постоянным мельтешением под ногами и лазанием, и его тоже пристроили к работе. Так что он с гордостью и неиссякаемым энтузиазмом таскал фанеру, поднимал ее наверх, на вторую полку, собирал убегающие шурупы и завинчивал их в две сложенные уголком доски. Шуруповёрт был большой и тёмно-зелёный, и Антоша им ужасно гордился. Один раз — он работал без перчаток — шуруп соскочил не туда, и он случайно прошурупил себе палец. После этого ему таки выдали одну рабочую варежку. А он хвастался всем подряд забинтованным пальцем, розовым и мокрым от марли, и был совершенно счастлив.

***

В детстве он спокойно съезжал на роликах по лестнице и висел вниз головой на перилах, не любил ходить к врачам, случайно схватил грыжу и случайно же от неё вылечился, сам не зная, как. В отрочестве, впрочем, ничего не изменилось. Лестницей была жизнь.

Потом, он вспомнил, Вика ушла. Слышал, что она поступила в какую-то там школу и уехала из города. А ему исполнилось пятнадцать и несмотря на все свои обещания он так и не бросил курить.

Это он вспомнил вчера. Теперь наступал вечер, и Антон шёл по коридору, искал комнату, в которой никого нет и можно свалиться и уснуть. Это был второй раз, когда он был пьян.

Стены в доме подёрнулись серой дымкой, вещи в шкафах отвратительно следили за каждым его шагом, где-то в комнатах слышался визг и смех, и от этого бешенство становилось ещё сильнее. Он толкнул случайную дверь, разбив костяшки, плюнул на всё и упал на продавленный диван, неустойчивый, уставший и злой. У него болело где-то внутри, он не знал, что выпить от этой боли, и злился ещё сильнее. Ему захотелось кого-нибудь избить, чувствовать его и свою боль под своими руками, разодрать кулаки в кровь и кричать.

И вдруг — шорох, внезапное, черт знает, откуда, воспоминание. Будто их ему не хватало.

Он был за городом, шел с другом к заброшенному дому через рощу. Ночь, призраки. Друг выпрыгивает резко из кустов и хватает его. Антон шарахается, друг смеется.

— Осторожно, — говорит он, — здесь лисы водятся. Бешеные. Если выбежит, сохраняй спокойствие.

— Сохранять, конечно, буду, — сказал Антон, — а с лисами-то что делать?

Друг молчит. Они идут сквозь заросли, вокруг них за многие километры — никого. И никто о них не узнает.

— Не знаю, — жмет плечами он. — Что-нибудь придумаем.

***

Часы били полночь.

Деваться было некуда.

Да ещё под головой что-то мерзко мешало лечь нормально, чесало и кололось. Наверняка в этом доме было полно клопов.

Рыжий сел, заглянул под подушку и матюгнулся. В ушах стучало. Руки у него тряслись. И терять ему, в общем-то, было нечего. Всё, что уже можно было испоганить, он пропил.

Только жалость кольнула где-то в груди.