Читаем Прелестные картинки полностью

Все это шито белыми нитками, она никогда не спрашивает совета у матери, но Доминика ее почти не слушает.

– Проходи.

Они садятся в «зоне покоя» просторного салона, выдержанного в пастельных тонах. В вазе огромный букет желтых заостренных цветов, похожих на злых птиц. У Доминики распухшие глаза. Значит, она плакала? Вызывающе, почти что с торжеством она бросает:

– Хорошую историю я тебе расскажу!

– Что такое?

– Жильбер мне заявил, что любит другую.

– Ерунда! Кого же?

– Не сказал. Только заявил, что наши отношения должны теперь строиться на иной основе. Прелестное выражение. Он не приедет в Февроль на уик-энд. – Ее издевательский голос дрожит от ненависти. – Он меня бросает, ясно? Но я узнаю, кто эта особа, и, клянусь тебе, ей не поздоровится!

Лоранс колеблется: покончить разом? Она не в силах, ей страшно. Выиграть время.

– Да ну, просто каприз какой-нибудь.

– У Жильбера капризов никогда не бывает – только твердые намерения. – И внезапно вопль: – Мерзавец! Мерзавец!

Лоранс обнимает мать за плечи:

– Не кричи.

– Буду кричать сколько хочу: мерзавец! Мерзавец!

Лоранс не знала, что мать может так кричать, что вообще можно так кричать: словно в плохом театре. Там – возможно, но не на самом деле, не в жизни. Взвинченный, неприличный голос пронзает «зону покоя»:

– Мерзавец! Мерзавец!

(В другом салоне, совсем ином, но в точности таком же, с вазами, полными роскошных цветов, тот же крик рвется из других уст: «Мерзавец!»)

– Представляешь? Так поступить со мной. Он бросает меня, как мидинетку.

– Ты ни о чем не подозревала?

– Ни о чем. Здорово он меня охмурил. Ты его видела в прошлое воскресенье: сплошная улыбка.

– Что, собственно, он тебе сказал?

Доминика поднимается, приглаживает волосы, у нее текут слезы.

– Что он обязан сказать мне правду. Он меня уважает, он мной восхищается – обычная белиберда. Но любит другую.

– Ты не спросила ее имя?

– Я вообще все не так сделала, – говорит Доминика сквозь зубы. Она вытирает глаза. – Я уже слышу всех моих милых приятельниц: «Жильбер Мортье бросил Доминику». Вот уж они повеселятся.

– Найди ему замену, мало ли их увивается за тобой.

– О них и говорить не стоит – жалкие карьеристы…

– Уезжай. Покажи всем, что ты прекрасно можешь обойтись без него. Он мерзавец, ты права. Постарайся забыть его.

– Он будет только доволен! Это его более чем устроит.

Она поднимается, ходит по салону.

– Я верну его. Так или иначе. – Она глядит на Лоранс злыми глазами. – Это был мой последний шанс! Понимаешь?

– Перестань.

– Да ладно! В пятьдесят один год не начинают жизнь сначала. – Она повторяет, как маньяк: – Я верну его! Добром или силой.

– Силой?

– Если я найду способ оказать на него давление.

– Какой способ?

– Поищу.

– Но что это тебе даст, если ты сохранишь его силой?

– Я его сохраню. Не буду брошенной женщиной.

Она снова садится. Остановившийся взгляд, стиснутые губы. Лоранс говорит. Она произносит слова, почерпнутые некогда от матери: достоинство, душевный покой, мужество, уважение к себе, сохранять лицо, уметь себя держать, избрать благородную роль. Доминика не отвечает. Она говорит устало:

– Иди домой. Мне нужно подумать. Будь столь любезна, позвони Петридесам от моего имени, скажи, что у меня ангина.

– Ты сможешь уснуть?

– Во всяком случае, не беспокойся, снотворных я не наглотаюсь.

Она сжимает руки Лоранс непривычным, стесняющим жестом, впивается пальцами в ее запястья.

– Постарайся выяснить, кто эта женщина.

– Я не знаю никого из окружения Жильбера.

– И все же попытайся.

Лоранс медленно спускается по лестнице. Что-то теснит в груди, мешает дышать. Она предпочла бы раствориться в нежности и печали. Но в ушах звенит крик, она не может забыть злого взгляда. Ярость и оскорбленное тщеславие – страдание, столь же душераздирающее, как любовная боль, но без любви. Кто бы мог полюбить Жильбера настоящей любовью? А Доминика, любила ли она когда-нибудь? (Отец не находил себе места, как душа неприкаянная, он любил ее, любит до сих пор. И Лоранс растворялась в нежности и печали. С тех пор Доминику навсегда окружил зловещий ореол.) Даже страдание не делает ее человечной. Точно слышишь скрежет лангуста, невнятный шум, не говорящий ни о чем, кроме обнаженной боли. Особенно нестерпимой, потому что не можешь ее разделить.

Я пыталась не слышать, но лангусты все еще скрежетали у меня в ушах, когда я вернулась домой. Луиза под наблюдением Гойи взбивала на кухне белки; я ее поцеловала.

– Катрин вернулась?

– Она у себя в комнате, с Брижит.

Они сидели в темноте, одна против другой. Я зажгла свет, Брижит встала.

– Здравствуйте, мадам.

Я сразу заметила большую английскую булавку, которой был подколот подол ее юбки: ребенок без матери, я уже знала это от Катрин; высокая, худая, каштановые волосы, подстриженные слишком коротко, неухоженные, выцветший голубой пуловер; если ее принарядить, она была бы красивой. В комнате царил беспорядок, стулья перевернуты, подушки на полу.

– Рада с вами познакомиться.

Я поцеловала Катрин.

– Во что вы играли?

– Мы разговаривали.

– А этот беспорядок?

– А, это раньше, с Луизой, мы тут бесились.

– Мы сейчас уберем, – сказала Брижит.

– Это не срочно.