Читаем Прекрасная тьма полностью

Иви выудила что-то из складок своей юбки и потерла обложку Книги. Белые кристаллы посыпались вниз с краев книги. Соль — оружие суеверных островитянок, принесших свою собственную магию с Сахарных Островов, с родины их предков. Они верили, что соль отпугивает демонов, и эта вера всегда поражала Абрахама.

— Я вернусь за ней, как только смогу. Я клянусь.

— Я сберегу ее. Даю слово, — Абрахам смахнул соль с обложки Книги, чтобы вновь почувствовать ее тепло под пальцами. Он повернулся к лесу и прошел еще несколько ярдов, чтобы не волновать Иви. Женщины Галла всегда пугались его вида перемещения, как напоминания о его сущности.

— Уберите ее подальше, мистер Равенвуд. Что бы ни случилось, не открывайте ее. Эта книга не приносит ничего, кроме страданий, любому, кто будет иметь с ней дело. Не слушайте ее, когда она будет звать вас. Я приду за ней, — но Иви опоздала с предупреждением.

Абрахам уже слушал.

Когда я очнулся, то обнаружил себя лежащим на полу, уставившимся на потолок своей комнаты. Он был выкрашен в голубой цвет, как все остальные потолки в доме, чтобы одурачить шмелей-плотников, любивших устраивать там свои гнезда.

Я сел, голова кружилась. Коробка с закрытой крышкой стояла рядом со мной. Я открыл ее, страницы лежали внутри, в этот раз я их трогать не стал.

Чушь какая-то. Почему я опять видел видения? Почему я видел Абрахама Равенвуда? Человека, о котором сплетничали все следующие поколения местного населения, потому что Равенвуд был единственным поместьем, пережившим Великий Пожар. Дело не в том, что я верил во все эти россказни, но когда видения вызывал медальон Женевьевы, на то были причины — сведения, которые нам с Леной следовало знать. Но какое отношение к нам имел Абрахам Равенвуд? Единственным общим в этих видениях была Книга Лун. Но Книга исчезла. Последний раз ее видели в день рождения Лены, она лежала на столе в склепе, охваченном огнем. Как и многие другие вещи, она теперь не более чем горстка пепла.

На следующий день в школе за обеденным столом я сидел наедине с Линком и его четырьмя сэндвичами с говядиной. Всё, о чём я мог думать, пока ел свою пиццу, это слова Линка о Лене. Он был прав. Она менялась, понемногу, день за днём, пока я не начал забывать, как было раньше. Я знал, что если бы мне было с кем об этом поговорить, то мне бы посоветовали дать Лене время. И ещё я знал, что так говорят тогда, когда сказать нечего, и сделать ты уже ничего не можешь.

Лена не очнулась от произошедшего. Она не приходила в себя и не возвращалась ко мне. Скорее наоборот, она отдалялась от меня дальше, чем кто-либо другой. Все дальше и дальше, и я не мог достучаться до неё — ни словами, ни мыслями, ни поцелуями, ни любыми другими простыми и сложными способами, какими мы раньше могли общаться. Теперь, когда я брал её за руку, я чувствовал только холод.

И когда Эмили Ашер смотрела на меня с другого конца столовой, в ее глазах не было ничего кроме жалости. Опять я был тем, кого жалели. Я не был больше «Итаном Уэйтом Чья Мама Умерла В Прошлом Году». Теперь я был «Итаном Уэйтом Чья Девушка Слетела С Катушек Когда Умёр Её Дядя». Люди знали, что были проблемы, и что Лену давно никто не видел в школе со мной.

Пусть им не нравилась сама Лена, но их одолевала жалкая страсть к чужому несчастью. А я почти что монополизировал рынок несчастья. Я был более чем несчастным; более раздавленным, чем расплющенный сэндвич с говядиной, оставленный на подносе в школьной столовой. Я был одинок.

***