Читаем Предел бесконечности полностью

А дальше — хуже. Май будто наряд чужой надел: претворился коварным октябрем, морозом задышал. То дождь ледяной, то снег мокрый, то ветер промозглый. Сок в волокнах стыл, да так, что к молодым веточкам доползать вовремя не поспевал. Отмерзали ветки. Гибли. Липа и тот сплоховал, большую ветвь потерял.

Сирень тихо плакала. Одна за другой чернели цветущие кисти. Холод, что огонь разгулявшийся, все пожирал, оставлял за собой мертвую сушь. И конца беде лютой не видать было.

Дубок — умница, строго слову следовал. Солнце днем ласкалось, молодежь тут же на радостях водицу принималась тянуть. А наш — ни-ни, брал ровно столько, чтобы сил хватило сок по всем веточками пропустить, да к ночи затаиться. Тех, несмышленых, мороз ночью насмерть прихватывал. Много поросли погибло. Дубок же только одну веточку отморозил. Пригорюнился, как наказание принял.

«Дядя Береза, разве я не слушался тебя? Разве водой жадничал?» «Нет, — говорю ему, — все по закону делал. Да только есть в жизни то, что не во власти нашей изменить. Берут верх над нами и холода, и огонь, да и люди — случается. А ты живи и земле-матушке верь. Испытывает она, силу проверяет. Слабых да глупых — заберет, не позволит плохой памяти множиться, а других прочно стоять научит».

Кивали моим словам соседи, соглашались. Боль свою поглубже в корни спрятали, хоть тяжко всем было. Ни один невредимым не остался. Самое меньшее — листочки иссохли. А у кого и хуже — цветы да поросль погибли, ветки отмерзли, корни застыли.

Друг за друга мы держались. Будили, коли кто в дрему впал не вовремя. Вот только Клены мы не уберегли. Те все больше с Елями общались. А Ели, что они о нас, лиственных, знают? Кликали мы, кликали к беднягам Кленам, да с каждым часом слабее их ответ становился. И рады бы уж нашим советам внять, да сил не осталось. Убил мороз юные стройные создания. Заледенил стволы, погубил молодые корни. Настало новое утро, и не докричались мы до Кленов.

Беда — она для всех одна. О людях думать я не забывал. И они о нас радели сердечно. Человек-девочка прибегала, корни Дубка мхом лесным укрыла. Я ей спасибо сказал.

Другие люди тревожные ходили. Тепло их бурлило, что ручей в половодье: злились, значится, на погоду. В домах у них холод поселился, не прогонишь. Маленькие дома, из наших собратьев сложенные, они огнем согревали. А большие каменные промерзли до нутра. Брат-Липа сказал как-то: и почто печь не ставят, обогрели бы жилище. Дубок своей ученостью блеснул: «Там, дядя Липа, печи особые. Их разом включают по осени и всю зиму тепло. А весной — не положено. Весной солнце греет».

Эх, знали бы друзья мои прямоствольные, какую напасть накликали!

Ночь опустилась, тихо в сквере стало. Вздремнул я. И тут слышу — человек идет. Плохое было в его шагах, а тепло, как сухая земля, твердое, билось внутри, будто наружу вырваться хотело. Так люди страхом мучаются. И злятся тоже так.

Мимо меня прошел человек, ствол рукой тронул. К брату-Липе шагнул. Вдруг удар раздался. Вскрикнул Липа! А человек второй удар обрушил. Топором. И еще, и еще. Никогда не забуду, как друг мой кричал. Соседи зашумели, а я к человеку тепло простер — умолял прекратить. Не случилось чуда, не услышал он меня. О своем замерзающем ростке думал, и рубил, рубил… Осина к нему свой сок бросила, надеялась остановить, как кошку остановила. Да не по корням ей человек-мужчина.

Застонал, рухнул Липа. До корней моих его голос донесся: не поминай лихом, брат, да Дубок береги; живите в мире…

Потом человек ветки рубил, молодой ствол на части крошил. Только не слышал я более ничего. Корни мои горе в узел скрутило.

Соседи-собратья поведали на другой день все, что услышать успели. Унес человек тело брата-Липы в большой каменный дом. Акация, что во дворе его росла, рассказала, как дым из одного окна тянулся. Видать грели жилище. А я росток человека того вспомнил. Видать, с отчаяния родитель в сквер пошел дерево рубить. Погибал его росток, как наши в стужу засыхают.

Долго я думал потом. Почему Липу? Почему не меня? Ведь жара с моих веток больше будет, это всякий знает. А ответ простой оказался: толст мой ствол и вершина повыше крыш будет. В одиночку не повалил бы меня человек, вот и повернулся к тому, кто помоложе и потоньше. К Липе.

Как-то давно молодежь меня спросила: какой смертью лучше умирать дереву? «Лишь бы не в печке», — не раздумывая, ответил я. А сейчас смотрю на сруб, что от брата-Липы остался, и иное на ум приходит. Его тело в тепло превратилось и спасло человеческий росток. Росток взрослым станет, много дел совершит. И пусть это будут добрые дела, как те, что человек-девочка творит. Ради жизни можно свою жизнь положить. Ведь земля у нас одна — у нас, деревьев, у людей, у зверей. Мы друг друга поддерживать должны, и любить. Так испокон веков было, и будет так.

Холода ушли. Канули в память. Скинули мы вялые, замерзшие листы. Зеленый листопад ветром унесло. Солнце ярче светить стало, и из лесу весть пришла: встречайте лето! Движется к нам жаркий дух.