Читаем Правы все полностью

Чтобы достичь этой недостижимой цели, он попытался открыть фирму, торгующую невиданными баллонами с кислородом для аквалангистов, потом пробовал продавать арабам «альфа-ромео», наконец, вложил чужие деньги в издательство, которое должно было печатать одну эротическую литературу, причем преимущественно со сценами анального секса.

– Тони, людям нравится все запретное, – убежденно объяснял мне Димитрий. Потом он был менеджером у одной красивой и холодной, как сталактит, датской актрисы, занимался импортом уродливых ковров из какой-то тибетской деревни, сконструировал подставку для книг, чтобы пользоваться ею, сидя в туалете, запатентовал и запустил в продажу шоколадку с начинкой из копченого сыра «провола», наживался на больных и стариках, обещая им паломнические поездки в Лурд, выдавал себя за оценщика бриллиантов, пуская по миру семейства, четыре поколения которых копили на украшения, прикидывался, что умеет проектировать мудреные английские сады для нуворишей из Брианцы, и еще придумал много всяких затей, которые я уже не вспомню. И представьте себе, ему никогда не везло. Ни одно из этих предприятий не принесло ему и пары тысяч лир.

А знаете, чем все закончилось?

Сейчас он обитает на Капри, гуляет себе круглый год, как настоящая королева, каждое лето разбивает сердца паре тысяч женщин, одевается как Порфирио Рубироса, а живет, знаете, на что? Ему помогаем мы, друзья молодости. Я, Пеппино ди Капри, Альдо и Патрицио. А еще говорят, что я не добрый. С нашим Димитрием Великолепным я добрый, очень добрый. Каждый месяц мы откладываем деньги, потом скидываемся и передаем их Димитрию: чтобы не унижать его, мы врем, будто это отчисления за музыкальные заставки двух телепередач, которые сто лет назад Димитрий предложил Коррадо Мантони[38]. На самом деле Мантони ему даже не ответил. Поскольку Димитрий ненавидит телевидение и не смотрит его, он уверен, что Мантони до сих пор использует эти два притопа, три прихлопа в своих программах. Димитрий похваляется этим в баре на пьяццетте, встречая молчаливое непонимание.

А вот Пеппино практически подарил ему пристройку своей виллы. Уже двадцать лет Димитрий тщательно записывает, сколько он должен приятелю за аренду. Потому что за двадцать лет он так ни разу и не заплатил.

Каждый месяц Димитрий говорит Пеппино как ни в чем не бывало:

– Потерпишь этот месяц, Пеппино?

А тот, стараясь не прыснуть, напускает на себя серьезный вид и всякий раз отвечает:

– Ладно, Димитрий, потерплю. Но только не превращай это в традицию.

Как я говорил, комедия продолжается уже двадцать лет и не окончится, пока один из них не умрет.

Но вернемся к нашей молодости. И к дому Фонсеки.

В то время Димитрий без особого энтузиазма пытался воплотить в жизнь план, имевший, на мой взгляд, некоторый смысл: написать путеводитель по самым дорогим отелям мира. Он считал, что проще всего добиться успеха в этом деле через Элеонору Фонсеку. Для начала он хотел выведать у нее, светской и много чего повидавшей женщины, как называются эти самые эксклюзивные отели, поскольку мы сами ни разу, даже по ошибке, не выезжали из Неаполя. А еще он дерзко мечтал, что Элеонора даст ему денег, чтобы он поехал и самолично проверил эти сияющие дворцы. Разумеется, вместе со мной. Мне предстояло стать его правой рукой. Делать за него всякие скучные дела, пока он строчит путеводитель с проворностью Пруста. Мы предавались безумным мечтам о том, что четыре года будем колесить по свету, жить в огромных номерах люкс, спать на свежайших простынях из кремового льна, среди цветов и бутылок дорогущего шампанского, которое мы никогда не пробовали, общаться с кокетливыми и на все готовыми горничными, пить шипучие коктейли и ужинать при свечах с целыми отрядами женщин с волнующими формами, знающими все о жизни и о любви. Да, именно так. Но мы не учли, что Фонсека была знаменита своей скаредностью во всей Центральной и Южной Италии. Мы были совсем темные, не знали даже местных легенд.

Баронесса Элеонора была из тех, кто не предложит гостю даже стакан воды. А если, вскарабкавшись на пятый этаж, чтобы попасть в ее личный музей, ты осмеливался попросить водички, она широко улыбалась и по-матерински ласково тебя затыкала, проявляя фантазию, достойную великого драматурга.

Однажды она невозмутимо ответила:

– Милый, я бы дала тебе попить, но уже два дня из-под крана течет одна ржавчина. Не хочу, чтобы с тобой что-то приключилось. Вдруг ты умрешь.

Баронесса обращалась ко всем, используя одно имя: Милый.

Я не растерялся:

– А как же вы, баронесса?

Не ожидавшая такого, но не растерявшая унаследованного от далеких предков апломба, баронесса парировала:

– Я? Я вообще не пью.

Вот такая она, наша баронесса. И это еще что. Она бы не дала нам денег и на трамвай, зато учила главному в жизни. Красивых и правильных слов ей было не жалко. Бери сколько хочешь.

Она усаживала нас с Димитрием в золоченые низкие кресла с красной обивкой и заявляла как нечто само собой разумеющееся:

– Я серьезная, склонная к философствованию женщина. Сродни Чехову. Знаете, кто такой Чехов?