Читаем Правы все полностью

Потом, с годами чувства ослабевают. Впадают в такое грустное-прегрустное оцепенение, что даже меланхолии места не остается. Осязание перестает ценить то, что ему попадается, слух наполняют омерзительные шумы, зрение мечется в пространстве уже увиденного, обоняние притупляется, измученное сигаретами и простудами, которые подхватываешь от нечего делать. Взрослый уплывает, оставив юношу на берегу, постепенно его силуэт исчезает за маяком. Ты взошел на корабль. А потом оглядываешься и видишь, что корабль – это не корабль. А раздолбанный паром. Так воняет дизелем – не очухаешься. Дизель шепчет: прощайся с мидиями, с плоским животом, с моллюсками, с не заросшей волосами грудью и морским трюфелем. Кстати, их потребление собираются запретить. Наши помешавшиеся на гигиене нацисты. Прощайте, сладкие поцелуи на улице. Придется довольствоваться ксероксами поцелуев. Прощай, рождественское печенье, в которое ты впивался крепкими жевательными зубами. Здравствуй, пронзительная боль в деснах! Хватит разочарований, от которых сжимается сердце. Теперь тебя ничего по-настоящему не разочарует, взрослые обречены быстро принимать решения. Хоть какие-то решения. Пошел обратный отсчет, причем в конце ты никуда не придешь. Сегодня при мысли об этом мне становится больно. Как будто болтаешься в море бессмысленности. Если бы в нем можно было поплавать. А я просто лежу на спине.

Какой позор! Зрелость – это бесконечный репертуар наказаний. Медленный поток все новых и новых разрушений. Шарики старости уже катаются в твоем теле. Быстрые, как стеклянные шарики с нарисованными внутри велосипедистами, которыми дети играют на пляже. Идешь и идешь вперед, к собственным похоронам. Накануне которых понимаешь: м-да, жизнь, конечно, это не то чтобы… но жить стоило. По одной простой причине. Отсутствие альтернатив.

Или жизнь, или жизнь.

А мудрость и опыт – это все вранье. Ненадежное алиби. Мыльный пузырь, а не спасительные меры. Избавление от существования. Вранье. Прежде ты играл в основном составе, а теперь сидишь на скамейке запасных, с завязанными глазами – даже следить за игрой не позволяют. Вот так.

Поэтому, если присмотреться, взрослые тщательно избегают молодых. Ясное дело, им не хочется вспоминать. А когда избежать встречи с молодостью не получается, они просто тонут. Им больно. Потому что они все-таки вспоминают. Но воспоминания – не настоящая жизнь. Воспоминания – совсем не то.

Блеклые. Выцветшие. Высохшие. И тогда погружаешься в послеобеденную дрему. Там, в дреме, пробуждается нечто, воспоминания обретают более четкие контуры. Это длится мгновения. Когда ты уже собираешься их схватить, в домофон трезвонят другие взрослые люди, у которых свои страдания и обыденные дела. Где бы ты ни был, кто-нибудь всегда посоветует избавиться от воспоминаний. Все словно сговорились и мешают думать о прошлом.

Мы мечтали о поэзии, а заработали кучу болячек.

Мечтали о невероятных эмоциях, а получили телевизионную бурду. Отвратительную, как плохо подготовленные преступления. Вялую, как ее кипящие злобой, никому не доверяющие сочинители. Неизбежное поражение.