Чудесный паркет испачкан кровью. Унизивший меня амбал падает на пол, забыв вскрикнуть от боли. Кузен раскрывает рот, его заботит, не поврежден ли паркет. Пезанте второй раз в жизни приобнимает меня и помогает подняться – нежно, как вели себя няни лет сто назад.

Скажем честно, для меня Пезанте – не человек, а Лурдская Богоматерь.

Он помогает мне подняться, а сам делает то, что из всего виденного мной в жизни можно назвать величайшим уроком человечеству: опускается на колени у моих ног, словно принося покаяние. Царит печальное, незабываемое молчание. Пезанте обращается ко всему миру. Он, павший низко недостойный преступник, раскрывает всем тайну жизни. Вернее, если быть реалистами, объясняет, как надо жить, хотя все мы живем иначе.

Он объясняет, что искусство важнее жизни. А это немало.

Потому что в искусстве есть нечто неисчерпаемое.

Порыв, движение вперед.

8

вдруг сработает?[32]

Люди делятся на две категории: те, кто выбирает удобную жизнь. И быстро увядают. И все остальные. Я из их числа.

Если задуматься, говорю я, вся жизнь – сказочная череда неприятностей. На чем нужно сосредоточиться? На неприятном? Или на сказочном? Те, кто выбирает удобную жизнь, на неприятности закрывают глаза. Неприятности их убаюкивают. Как вечерний выпуск новостей по телевизору. Остальные – ты их видишь – выскакивают на улицу в любое время, мчатся сквозь ночь – чего-то ищущие, нервные, немного потерянные, но не ослабляющие хватку. Они ищут сказку. И не находят. Потому что они ее уже пережили. А теперь притворяются, будто сказку можно повторить. Нет, нельзя. Хотя, если честно, нам этого знать не дано. Поэтому они вновь и вновь пытаются, никак не угомонятся, совсем как наркоманы. И, как у всех наркоманов, путь к сказке вымощен отступлениями и вспышками мерзкого, унизительного, убогого, подачками и уродством. Потом люди внезапно становятся взрослыми – что за дурацкое, непристойное слово «зрелость», – ну, в общем, вы поняли. И наконец осознают, что значит сказка, не вмещающаяся в золотую крипту юности. Во взрослом возрасте сказка – это грязь, унижение, убожество и уродство. Эй, философы, приходите поспорить со мной. Да вы сразу спрячетесь за мамины юбки. Поближе к мостовой. Как гордые нищие, которые выходят на точку в воскресенье после обеда. Потому что это правда. Я говорю о главном, пусть даже это главное мерзкое, словами его не описать. Пусть даже от него на душе тошно.

Разве вы не видели семидесятилетних политиканов, мечтающих о месте консультанта или замминистра? Вам это кажется чем-то сказочным, просто невероятным? Не видели продавцов, которые обвешивают покупателей на сто граммов колбасы? Отлично, у них получилось. И что? Они пережили нечто сказочное? Добились благополучия? Радости? Счастья? Или блаженства? О чем мы говорим?

Расставшись с юностью, строишь свою гадкую, кошмарную жизнь.

В этой партии в домино каждый выкладывает собственную костяшку. Забывая отправиться посмотреть на воды и горы, где царит холод, где чистые, доисторические краски придают всему неземное блаженство. Где все прозрачно.

Нет, мы предпочитаем резкие движения и мысли, мы испорчены мелкой властью, которая ослепляет. Однажды я поехал на море и увидел мальчишку, сбрасывавшего с себя одежду на бегу. У него смеялось все лицо, даже зубы. Он мечтал нырнуть в ледяную воду. И нырнул. И получил дикое удовольствие. Он плескался в пустоте, как человек, одержимый жизнью. Нет, правда. Он захватывал территорию. Вел себя как хозяин, но без намека на наглость. Эх, юность – это совсем другая история. Я уже говорил. Другая история. Время идет, и воспоминание о юности словно прожигает тебе глаза кислотой. Слезы как будто вытягивают клещами.