Читаем Пожарский полностью

Сообщение между лагерем Трубецкого у Яузских ворот и Замоскворечьем шло вброд и «по лавам» — то ли по какой-то наплавной конструкции мостков, то ли плотами. В любом случае оно было довольно легким. Не составляло труда перейти с берега на берег. И вот уходили с боя в лагерь многие, а возвращаться не собирался никто.

Пожарский отправил в стан Трубецкого келаря святой Троицы Авраамия Палицына. А Минин, пройдя Замоскворечье, принялся с речного берега стыдить бойцов Дмитрия Тимофеевича.

Минин кричал им: «О братья, христианский народ! Видите великую помощь божью православному и богом собранному воинству и победу над врагами и разорителями православной веры и святых церквей, над поляками. А вы, бездействуя, какую честь себе получите и какую славу обретете, единоверным помочь не желая и божьему делу послужить, а вражде-злобе служа? Ныне ведь от единоверных отлучаетесь, впредь к кому за защитой обратитесь и от кого помощи дождетесь, презрев эту помощь Божью православным христианам против врагов Московского государства?»[182] Это, конечно же, весьма облагороженный вариант его речей. Весьма возможно, в действительности слова Минина звучали не столь цветисто и гораздо более резко. Но общий смысл понятен: мы тут бьемся с врагом, а вы там прохлаждаетесь, братья православные! Стыдно вам! Присоединяйтесь к тем, кто вышел пить смертную чашу!

Псковская летопись сообщает, что Минин даже приходил «в полк» Трубецкого, молил о помощи, призывал к братской помощи и «обещеваше… великия дары»[183]. Вот это уже довольно сомнительно: находясь в гуще боя, Минин мог в лучшем случае ненадолго отвлечься от командования. Но вести с казаками длительные переговоры? Вряд ли. Перед ним была другая проблема: Ходкевич.

А вот келарь троицкий, видимо, сыграл подобную роль. У него также имелся дар убеждения и, что не менее важно, средства, способные подкрепить силу слова. Он подступился к казакам с иного боку.

Пожарский призвал старца к себе, послав за ним своего родича — князя Дмитрия Пожарского-Лопату. Келарю таким способом оказывали почет и подчеркивали важность дела, которым ему предстояло заняться. Явившись в ставку командующего, Авраамий Палицын был «умолен» отправиться к казакам Трубецкого за помощью. В качестве охраны ему дали «многих дворян»: путь Троицкого келаря пролегал через Замоскворечье, кипящее боями.

Добравшись до Климентовского острожка, Авраамий Палицын принялся ободрять тамошний невеликий гарнизон. Как видно, он узрел меж казаками шатость. Присутствие духовного лица высокого сана должно было пристыдить колеблющихся и предотвратить их бегство.

Выйдя с «эскортом» из острожка, старец двинулся к побережью Москвы-реки. Там он застал скверное зрелище. Великое множество казаков уходило с поля сражения бродом «против церкви святаго великомученика Христова Никиты». Эта церковь, правда, в сильно перестроенном виде, существует и ныне — на улице Гончарной, неподалеку от Земляного вала. Судя по ее расположению, казачий лагерь находился далековато от тех мест, где шло сражение…

Здесь Авраамий Палицын вновь обратился с речами к ополченцам и, по его словам, обратил некоторых вспять.

Но «…егда прииде келарь в станы казачьи, и ту обрете их множество: овых пьющих, а иных играющих»… Келарь в удивлении воззрился на ратников, равнодушно развлекающихся, тогда как их товарищи жизни кладут на другом берегу реки. Он обратился к казакам с суровым поучением. Те, как он говорит, «…выидошя из станов своих и повелешя звонити и кличюще ясаком (возгласом): «Сергиев, Сергиев»! И поидоша вси на бой»[184].

В Троице-Сергиевой обители сохранилась память о том, как келарь Авраамий, отлично знавший нравы казаков, не стал в критический момент ограничиваться духовными словесами, а использовал более действенный для них аргумент. Понимая, сколь важно собрать все силы в кулак, он, обратившись сначала к доброму слову Божию, затем обещал куражливым казакам казну Троице-Сергиевой обители. Как пишет историк И. Е. Забелин, «при постоянных жалобах на наготу и голод, казакам, кроме духовного красноречия от Божественных писаний, конечно требовалось и что-либо более вещественное, и было очень естественно и вполне необходимо предложить им и достойную уплату за труд. Должно полагать, что употребить в дело такое обещание было предложено старцу от стороны Пожарского и Минина».[185]

Это звучит очень и очень правдоподобно. Под Москвой, в станах Трубецкого, собрались далеко не те казаки, которых Россия знает по временам Платова и русско-турецких войн. В Первом земском ополчении, помимо тех, кто нелицемерно любил свое отечество, скучился и всякий сброд, страшно развращенный обстоятельствами Смуты. Пожарский, видев казачью среду, надо полагать, заранее наказал Палицыну: «Дай им денег, если веры и совести окажется недостаточно! Ты знаешь, отец Авраамий, кто они такие».