Читаем Пожарский полностью

Положение гетманской армии оставалось небезнадежным. Она встретила сопротивление, когда уже не чаяла нового боя. Она несла потери. Она оказалась в неудобной позиции. Но она все еще оставалась хорошо организованной вооруженной силой и могла долго драться. Более того, Ходкевич сохранил серьезные шансы на победу. Ему всего-навсего требовалось дождаться темноты, перегруппироваться, выйти из-под натиска русской пехоты. Тогда он сберег бы своих людей, сберег бы обоз и даже мог бы под покровом темноты продолжать движение к балчугскому плацдарму. У него сохранялась надежда на своевременную помощь со стороны кремлевского гарнизона и группы гайдуков. Поляки и литовцы, весь день наблюдавшие с кремлевских стен и китайгородских башен за бойней в Замоскворечье, проявили странную робость. Они не решались покинуть надежное укрытие, помня недавний разгром от пехоты Пожарского. Но в любой момент среди них мог найтись смельчак, готовый рискнуть и ударить русским в спину с командою добровольцев.

Между тем день клонился к концу. Настал вечерний час.

А наступательный ресурс у войск Пожарского иссяк. Они и без того сделали мощное усилие, вернувшись и вступив в новый бой с неприятелем. Видя, что больше ударить Ходкевича просто нечем, «…стольник и воевода, князь Дмитрей Михайловичь Пожарской, и Козма Минин, и в недоумении бышя»[180].

Требовалась поддержка Трубецкого. Без нее битва могла окончиться как угодно. Мог победить Пожарский. Мог победить Ходкевич. Сражающихся развела бы ночная мгла, и на следующий день борьба за Москву вспыхнула бы с новой силой…

Но Трубецкой не торопился с поддержкой. Это его колебание обеспечило Дмитрию Тимофеевичу немало укоров от современников.

Один из них обличал подчиненных князя: «Злокозненный же враг дьявол, искони ненавидящий добрые дела рода человеческого, вложил злую мысль воинам полка боярина князя Дмитрия Тимофеевича Трубецкого: из зависти не хотел полк его войску князя Дмитрия Михайловича Пожарского, бьющемуся с поляками и литовцами, помощь оказать. Видели ведь, что войско его на другой стороне реки Москвы сражается, но помочь русским людям не захотели». Другой прямо свалил всю вину на вождя Первого ополчения: «Враг диявол возмути, возложи древнюю гордость князю Дмитрею Трубетцкому: не изыде в помощь брату своему, не любяше бо, понеже сам себя больше творя: «Яко аз град обседох».[181]

Был ли так уж виноват Дмитрий Тимофеевич в том, что помощь с его стороны запаздывала? Уместно усомниться в этом. Он попал в тяжелое положение. Конница его, так же, как и конница Пожарского, потерпела поражение в первые часы боя. Но в отличие от Второго земского ополчения Первое, подчинявшееся Трубецкому, вообще располагало неустойчивым боевым элементом. Возможно, не загордился полководец, нет, а просто не справился с собственной армией. Ведь не располагал князь своим Мининым, а твердой воли для того, чтобы поднять людей, ему не хватило. Не вина, а беда Дмитрия Тимофеевича — казачье своевольство. Разбитые Ходкевичем казаки и не думали о новом столкновении. Они забыли о своих товарищах, о русской пехоте, отчаянно дравшейся в Замоскворечье с поляками.