Читаем Поздний развод полностью

Он быстро начал счищать со своей тарелки объедки и постарался отвлечь мой взгляд от продолжавших выкипать кастрюлек. Затем он сходил за моими лекарствами, отсыпал дозу в стакан чайной ложкой и механически, не говоря ни слова, протянул его мне. Он был на грани срыва. А мне пришло в голову, что он сам пал жертвой собственного отчаяния и будет только рад отделаться от меня. Я подошла к плите посмотреть, что он там готовит. Он неуверенно улыбнулся, но подвинул ко мне одну из своих кастрюлек, в которой лежало – почти без воды – подозрительно чернеющее мясо. Я убавила огонь, подлила воды и немного помешала варево ложкой, а потом уже вилкой попробовала мясо. Оно было твердым как камень.

– Давай я тебе помогу, – сказала я. – Иначе у тебя ничего не получится. Достань мне нож.

Он поискал в ящичке и протянул мне самый большой из ножей, который попробовал тут же вернуть обратно, едва только заметив, как жадно ее рука ухватилась за влажную рукоятку. В это мгновение ему стало ясно, что в кухне есть кто-то еще, в то время как меня переполнила новая надежда. Он ее распознал. Он знает, кто она. И понимает, что игра окончена и я не притворяюсь.

Тем временем нож перешел из рук в руки. Он не сопротивляется. Он отступает к двери. Он говорит:

– Может быть, лучше все-таки разбудить Цви…

Пение грозит обрушить стены столовой.

– Вехи ше-амда, вехи ше-амда[9].

Каждый поет это на свой собственный лад. Поет обслуживающий персонал, администрация, поют медсестры, даже часть пациентов вплетают в это пение свои нестройные голоса. С неподдельным воодушевлением сидящий рядом со мной Ихзехиель слегка подталкивает меня локтем, чтобы я влилась в общие ряды. Раввин подбадривает поющих с довольной улыбкой на губах, которые выпевают – вместе со всеми – незнакомую ему до того израильскую мелодию. Я прикрываюсь своей книгой, голова у меня раскалывается, и я всем своим существом ненавижу и эти слова, и эту мелодию, думая о той, что стоит сейчас за дверью в банном своем халате, стряхивая капли дождя с растрепавшихся волос, стоит и, исполнившись радости, прислушивается к музыке, желая слиться с ней, но голод причиной тому, что рот ее переполняет слюна. Она знает, что на столах сейчас – полным-полно мацы, полным-полно.

– Тогда – давай, – шепчу я ей, – давай действуй, возьми и ешь. Как бы случайно – возьми отломи кусок и сунь в рот.

Народ смотрит на нас во все глаза. Я склоняюсь над своею книгой, я не хочу никого видеть и не хочу, чтобы кто-нибудь видел меня, видел, как я ем, быстро хватаю пластинки мацы, ломаю их на куски, набиваю ими рот и жую, жую. Ем и готова есть еще и еще, ведь целый день у меня во рту не было маковой росинки. Тонкие и сухие кусочки мацы громко хрустят у меня на зубах. А медленное, протяжное, взволнованное пение постепенно становится все тише и тише. Рабби перехватывает мой взгляд и без слов просит меня остановиться, но тщетно – я продолжаю отламывать кусок за куском хрустящие пластинки мацы… Более того, Муса следует моему примеру и делает то же самое, а следом за нами подтягиваются и обитатели закрытого отделения, расположившиеся вокруг нас, не упускающие случая правильно понять намек.

– Минуту, минуту, – раздается чей-то голос в попытке навести порядок и остановить неконтролируемое растаскивание мацы.

С тех столов, за которыми сидят врачи, доносится взволнованное гудение. Рабби поворачивается всем корпусом туда и сюда, а затем бьет кулаком по столу, призывая к вниманию.

– Одну минуту, друзья. Пожалуйста, дождитесь благословения.