Читаем Повести полностью

- Что ж, забинтуем уключины, забьем гнезда солидолом, и все дела! - довольно шепчет Холин и поворачивается ко мне:

- Кто у тебя здесь в окопе?

- Бойцы, двое.

- - Оставь одного. Надежного и чтоб молчать умел! Вник? Я заскочу к нему покурить - проверю!.. Командиpa взвода охранения предупреди: после двадцати двух ноль-ноль разведгруппа, возможно, так и скажи ему: возможно! - подчеркивает Холин, - пойдет на ту сторону. К этому времени чтобы все посты были предупреждены. А сам он пусть находится в ближнем большом окопе, где пулемет. - Холин указывает рукой вниз по течению. - Если при возвращении нас обстреляют, я ему голову сверну!.. Кто пойдет, как и зачем, - об этом ни слова! Учти: об Иване знаешь только ты! Подписки я от тебя брать не буду, но если сболтнешь, я тебе…

- Что ты пугаешь? - шепчу я возмущенно. - Что я, маленький, что ли?

- Я тоже так думаю. Да ты не обижайся. - Он похлопывает меня по плечу. - Я же должен тебя предупредить… А теперь действуй!..

Катасонов уже возится с уключинами. Холин, подойдя к лодке, тоже берется за дело. Постояв с минуту, я иду вдоль берега.

Командир взвода охранения встречается мне неподалеку - он обходит окопы, проверяя посты. Я инструктирую его, как сказал Холин, и отправляюсь в штаб батальона. Сделав кое-какие распоряжения и подписав документы, я возвращаюсь к себе в землянку.

Мальчик один. Он весь красный, разгорячен и возбужден. В руке у него Котькин нож, на груди мой бинокль, лицо виноватое. В землянке беспорядок: стол перевернут вверх ногами и накрыт сверху одеялом, ножки табурета торчат из-под нар.

- Слушай, ты не сердись, - просит меня мальчик. - Я нечаянно, честное слово, нечаянно…

Только тут я замечаю на вымытых утром добела досках пола большое чернильное пятно.

- Ты не сердишься? - заглядывая мне в глаза, спрашивает он.

- Да нет же, - отвечаю я, хотя беспорядок в землянке и пятно на полу мне вовсе не по нутру. Я молча устанавливаю все на места, мальчик помогает мне, он поглядывает на пятно и предлагает:

- Надо воды нагреть. И с мылом… Я ототру!

- Да ладно, без тебя как-нибудь…

Я проголодался и по телефону приказываю принести ужин на шестерых - я не сомневаюсь, что Холин и Катасонов, повозившись с лодкой, проголодались не менее меня.

Заметив журнал с рассказом о разведчиках, я спрашиваю мальчика:

- Ну как, прочел?

- Ага… Переживательно. Только по правде так не бывает. Их сразу застукают. А им еще потом ордена навесили.

- А у тебя за что орден? - интересуюсь я.

- Это еще в партизанах.

- Ты и в партизанах был? - словно услышав впервые, удивляюсь я. - А почему же ушел?

- Блокировали нас в лесу, ну, и меня самолетом на Большую землю. В интернат. Только я оттуда скоро подорвал.

- Как подорвал?

- Сбежал. Тягостно там, прямо невтерпеж. Живешь - крупу переводишь. И знай зубри: рыбы - позвоночные животные… Или значение травоядных в жизни человека…

- Так это тоже нужно знать.

- Нужно. Только зачем мне это сейчас? К чему?.. Я почти месяц терпел. Вот лежу ночью и думаю: зачем я здесь? Для чего?..

- Интернат - это не то, - соглашаюсь я. - Тебе другое нужно. Тебе бы вот в суворовское училище попасть - было бы здорово!

- Это тебя Холин научил? - быстро спрашивает мальчик и смотрит на меня настороженно.

- При чем тут Холин? Я сам так думаю. Ты уже повоевал: и в партизанах, и в разведке. Человек ты заслуженный. Теперь тебе что нужно: отдыхать, учиться! Ты знаешь, из тебя какой офицер получится?!

- Это Холин тебя научил! - говорит мальчик убежденно. - Только зря!.. Офицером стать я еще успею. А пока война, отдыхать может тот, от кого пользы мало.

- Это верно, но ведь ты еще маленький!

- Маленький?.. А ты в лагере смерти был? - вдруг спрашивает он; глаза его вспыхивают лютой, недетской ненавистью, крохотная верхняя губа подергивается. - Что ты меня агитируешь, что?! - выкрикивает он взволнованно. - Ты… ты ничего не знаешь и не лезь!.. Напрасные хлопоты…

Несколько минут спустя приходит Холин. Сунув фанерный чемоданчик под нары, он опускается на табурет и курит жадно, глубоко затягиваясь.

- Все куришь, - недовольно замечает мальчик. Он любуется ножом, вытаскивает его из ножен, вкладывает снова и перевешивает с правого на левый бок. - От курева легкие бывают зеленые.

- Зеленые? - рассеянно улыбаясь, переспрашивает Холин. - Ну и пусть зеленые. Кому это видно?

- А я не хочу, чтобы ты курил! У меня голова заболит.

- Ну ладно, я выйду.

Холин подымается, с улыбкой смотрит на мальчика; заметив раскрасневшееся лицо, подходит, прикладывает ладонь к его лбу и, в свою очередь, с недовольством говорит:

- Опять возился?.. Это никуда не годится! Ложись-ка отдыхай. Ложись, ложись!

Мальчик послушно укладывается на нарах. Холин, достав еще папиросу, прикуривает от своего же окурка и, набросив шинель, выходит из землянки. Когда он прикуривает, я замечаю, что руки у него чуть дрожат. У меня «нервишки тряпичные», но и он волнуется перед операцией. Я уловил в нем какую-то рассеянность или обеспокоенность; при всей своей наблюдательности он не заметил чернильного пятна на полу, да и выглядит как-то странно. А может, мне это только кажется.