Читаем Повести полностью

Уханов снял с ремня большую кобуру с парабеллумом, кинул небрежно к ногам Нечаева. Нечаев, хмыкнув, не без любопытства отстегнул кнопку, вытянул массивный, воронено отливающий полированным металлом пистолет, взвесил его на ладони.

- Офицерский, сержант? Сильная тяжесть…

Рубин покосился на чужое оружие - личное оружие убитого немца, который несколько часов назад стрелял по ним, кричал команды на своем языке, ненавидел, жил, надеялся жить, - проговорил мрачно:

- Солидная штука парабел. А вот не имеем мы права немецким воевать.

- Начхать! Этого? - мотнул головой Нечаев на саквояжик, который вертел в руках Уханов, трогая застежки. - Офицерский? Его?

- Похоже, его. Без ошибки - чемоданчик со жратвой. Поэтому и взял. Посмотрим. Не гранаты в чемоданчиках возят.

Уханов дернул никелированные застежки на аккуратном, туго набитом, мирного вида саквояжике, раздвинул края, тряхнул его над брезентом.

Из саквояжа посыпались на брезент пара нового шелкового белья, бритвенный прибор, колбаса и буханка хлеба в целлофане, пластмассовая мыльница, плоский флакончик одеколона, зубная щетка, два прозрачных пакетика с презервативами, фляжка в темном шерстяном чехле, дамские часики на цепочке. Потом упали на брезент карты в атласном футляре, на котором почему-то нарисован был знак вопроса над берегом голубого озера, где мускулистый мужчина в узких плавках догонял нагую толстую светловолосую женщину, - от всего этого запахло сладковато и пряно, вроде чужим запахом пудры.

Бросились в глаза эти странные, интимные предметы далекой и непонятной жизни неизвестного убитого немца - следы его недавней жизни, обнаженной и преданной этими вещами после его смерти.

- Зря Зоечка ушла, - сказал Нечаев, разглядывая дамские часики на своей ладони. - Разреши ей преподнести подарок, старший сержант? На ее ручке эти часики заиграют. Можно взять?

- Бери, если примет подарок.

- Смотри ты, какое дело с собой возят! - проговорил Рубин, засопев. - Гондон даже в запасе.

- А, одни шмотки! - сказал досадливо Уханов и откинул саквояж в угол землянки. - Не те трофеи. Ладно. Половину жратвы нам, половину Зое на раненых.

Брезгливым движением руки он отшвырнул в сторону все, кроме фляжки, бритвы, колбасы и хлеба в целлофане, потом сорвал целлофан, вынул финку из ножен.

- Шелковое, чтоб воши не держались, - сказал Рубин, хозяйственно щупая грубыми пальцами немецкое белье, и широкое лицо его изобразило ожесточение. - Вот оно как, а!..

- Ты о чем, Рубин? - спросил Уханов.

- Вот он как готовился - белье шелковое, все учел. А мы - все легко думали!.. По радио: разобьем врага на его территории. Территория! Держи карман…

- Дальше, дальше, Рубин, - поднял светлые глаза Уханов. - Говори, что замолчал? Давай, давай, не стесняйся!

- А ты, Рубин, видать, нытик и паникер, - вскользь заметил Нечаев и тут же прыснул смехом: - Это что еще за картинки? - Взял футляр с картами, пощелкал по футляру - атласные карты выскользнули на ладонь. - Салака ты, Рубин. Скрипкой ноешь. Что ты в своей деревне видел? Коровам хвосты крутил?

- Врешь! Не хвосты крутил, конюх я колхозный, - озлобляясь, поправил Рубин. - А в жизни я то видел, что тебе и в зад не кольнуло! Когда ты на лодках своих клешами мотал, меня до смерти об войну ударило! За один раз всю мою жизнь свихнуло. Зверем ревел, ногтями двух дочек своих махоньких после бомбежки из земли откапывал… да поздно! В петлю лез, да злоба помешала!..

Уханов вприщур взглянул на Рубина, финкой разрезая копченую колбасу. Нечаев бросил на брезент карты. Здесь были парные голые валеты и обнаженные парные дамы в черных чулках, в черных перчатках, тесно сплетенные в непристойных, противоестественных позах: бородатые, мускулистые, как борцы, короли держали на коленях прижавшихся к ним нежных мальчиков с ангельскими ликами и ангельскими улыбками. Это не могло быть картами, но это были все-таки карты, несколько захватанные, затертые по краям, тем не менее невозможно было представить, что в них играли за столом.

- Тьфу, мозги набекрень! После этого ничего не захочешь - бред бешеной медузы! Хорошо, что Зоечка вовремя вышла. Не для женских глазок. С ума сойти, что делается!

- Все бабы у тебя в голове! - Рубин побагровел. - Кому война, а кому мать родна!

Нечаев собрал карты, кинул их в угол, вытер ладони о шинель, точно очищаясь от чего-то липкого, скользкого, потом взял парабеллум, откинулся спиной к стене землянки, сказал:

- Ты, Рубин, можешь считать меня хоть чертом, люблю баб… Но у меня тоже к себе счет есть. Братишку моего старшего в сорок первом убило. Под городом Лида. Я и тогда думал: война неделю продлится. Нажмем - и в Берлине во главе с маршалом Ворошиловым на белом коне. Оказалось… до самой Москвы шпангоуты нам на боках пересчитывали. - Нечаев поиграл парабеллумом. - Согласен - второй год потеем. Но Сталинград, Рубин, - это вещь. Пять месяцев фрицы наваливались, наверняка уже шнапс за победу пили, а мы им шпангоуты мять начали.