Артему бросились в глаза два ослепляюще ярких слова: КИРИЛЛ МАКАРОВ, и чуть пониже, курсивом, был назван номер: «Прыгуны с подкидной доски», но фотографии на афише не было — имя и фамилия, больше ничего. И автограф, наспех брошенный шариковой ручкой артиста в правом верхнем углу.

18

— Артем, дай полтинник! — попросил Геныч и, ласково улыбаясь, придвинулся поближе, предлагая укрыться вдвоем одним плащом.

Артем помотал головой и, сжавшись в комок от ветра, пронизывающего его синий школьный пиджак, отъехал на краешек скамьи. До школы было близко — сотня шагов, — и Артем по-прежнему бегал на занятия без куртки, не замечая, что лужи по ночам уже покрывал быстрый прозрачный ледок. Геныч же, сильный и закаленный парень, иной раз щеголявший без шапки и зимою, сегодня вышел в смешном черном плаще с толстым поясом, в котором можно было бы принять его за студента, если бы не торчавший у него из-под мышки потертый портфель, имевший такой вид, словно им целый сезон играли в футбол.

— Что тебе, жалко для друга?

— Я сказал, у меня нет.

— А что ты тут мерзнешь, домой не идешь?

— Дома никого нет, — Артем вздохнул.

Во дворе он оказался случайно, по собственной рассеянности: утром, собираясь в школу, забыл в шароварах ключ от комнаты. Раньше, бывало, оказавшись вот так, перед закрытой дверью, он забегал в комнату бабы Веры и попивал чаек, неторопливо болтая о том, о сем, но теперь мать запретила ему видеться со старухой в удалении от собственных глаз. Артем скучал по былым разговорам, в которых всегда узнавал что-то новое, но ослушаться матери не решался. Быть может, скоротать часок на кухне? Но так или иначе, ему пришлось бы стоять на ногах: Ключкарев теперь строго следил, чтобы табуреток на кухне, возле рабочих столов, никто из жильцов не держал.

— Полтинник нужен — позарез! — развивал тему Геныч, еще на что-то надеясь.

Артем не отвечал, полагая, что высказался насчет денег окончательно. С Генычем он уже месяц как вовсе не водился, во двор гулять с ребятами не выходил. Виделись они только в школе. Геныч учился ступенью выше, в седьмом, но частенько забредал поглазеть на новую химичку. Он незаметно приоткрывал дверь во время урока и долго наблюдал за молодой учительницей обалделыми глазами, а потом, делясь на переменке своими впечатлениями, глупо хихикал, переживая, что не остался в шестом классе на второй год. Когда же по школьному коридору разливался звонок, Геныч оставлял наблюдение и пулей исчезал, боясь приблизиться к химичке, попасться на глаза. С Помазой Артем по-прежнему находился в ссоре. Тот бегал за Генычем, и Артему ничего не оставалось, как держаться подальше от них обоих. В одиночестве, без друга, жилось тоскливее: не мог же Рыжий заменить ему сверстников, друзей. Но Артем терпел, утешая себя только тем, что и Помазе вроде бы с Генычем жилось несладко. Если Геныч «мотал» уроки, Помаза караулил Артема после уроков в школьном вестибюле, чтобы вместе пойти домой, приглашал посмотреть новые марки, но Артем откладывал визит и к себе Помазу не звал, хотя клюшка с автографами, о которой тот вспоминал раз от разу, давным-давно переехала вместе со всеми вещами Рыжего, составившими большой, похожий на сундук чемодан.

— Может, ты пленку у меня купишь? Лавсан. Снаружи смотришь — как зеркало, а изнутри эта пленка прозрачная, все видно, как сквозь дымчатые очки.

— А зачем она мне?

— Некоторые на окна берут. От солнца или чтобы никто не подглядывал в личную жизнь.

— У нас второй этаж, а напротив — забор.

— На забор и залезть можно, — уныло заметил Геныч и вдруг нашелся: — А покажи ее этому мужику, Рыжей Бороде! У него же машина, и пленка пойдет на заднее стекло, чтобы машина импортной казалась. Отдаю, за что купил: кусок — пятерка, там два метра.

— Хорошо, я скажу, — Артем, чтобы отвязаться, кивнул.

— А что это он к вам шастает каждый день? — повеселев, осведомился Геныч. — И машина во дворе ночует. Материн, что ли, кадр?

— Это мой отчим, мать за него замуж вышла, — сухо объяснил Артем.

— Замуж? — переспросил Геныч. — Значит, он у вас живет?

— Живет.

— Ты, выходит, вместе с ними спишь в одной комнате?

Артем промолчал.

— И ничего такого не слышишь, ну, целуются как?

— А у нас теперь перегородка.

— А подглядеть в щелочку нельзя? — Геныч размяк, лицо его стало мечтательно кислым, а губы складывались в сальную улыбочку.

— Смотри за своими, — грубо буркнул Артем.

Но Геныч не обиделся и не отставал:

— Мать у тебя еще молодуха, ничего смотрится, когда в юбочке идет. Хочешь, тебе одну картинку покажу?

— Какую?

— Сперва полтинник.

— Я же сказал — у меня нет. А что за картинка? — не сумев сдержать любопытства, спросил Артем.

— Что тебе рассказывать, раз у тебя полтинника нет. Если хочешь, покажу только кусочек.

Геныч сунул руку за пазуху и вытащил сверкающую глянцем цветную вырезку из какого-то журнала. Солнце, утреннее, нежное, как желток сваренного всмятку яйца, разливалось по покатым стенам мансарды из светлых, казалось, пахнущих еще лесом досок и освещало стоящую у окна девушку, державшую в руках апельсин, такой же сочный, как кожа на ее руках.