— Это к нам, я Куприянов — «Икарийские игры», — Андрей назвался по афише.

— Звони директору, — вахтер — огромный дядька, комплекцией похожий на тяжеловеса-борца, показал на телефон.

— Пропустите, у него мать в больнице работает, артистов лечит, — взмолился Леша.

— А где вы его посадите? Мест нет.

— Он постоит в проходе, — почувствовав, что вахтер заколебался, Андрей втянул Штыря в цирк.

— Иди в фойе, а там в зал, — Андрей легонько подтолкнул Штыря влево.

— А вы меня проводите…

— Мы же в халатах…

Штырь, улыбнувшись, нырнул за занавес, отделявший фойе от закулисной части.

Представление близилось торжественно, неотвратимо, рядом за занавесом уже рокотал полный зал. Возле форганга построились для парада артисты, они улыбались мальчишкам сочувственно, осведомленно. Рядом на одной кнопочке висело авизо, листок бумаги, определявший на сегодня порядок номеров. Пятой строчкой в авизо были вписаны «Икарийские игры» — теперь о дебюте знали в цирке все…

— А колодки почему не надели, а ну-ка марш в гардеробную, — строго шепнул Слава.

Андрей кивнул, пулей пролетел через толпу артистов к лестнице, чтобы Слава не заметил, что на ногах у него вместо чешек — кеды.

Наверху теперь было тихо и пусто, футболисты гоняли по экрану мяч в полном одиночестве. Оставив в гардеробной халат, Андрей надел чешки, влез ими в деревянные с кожаным ремешком колодки и медленно пошел по коридору, не спеша передвигая ноги, как девушка, впервые вышедшая на улицу в туфлях на высоких каблуках.

Леша, как обычно, пробежал по коридору в чешках и, надев колодки только внизу, возле тренировочного манежа, оказался у форганга раньше. Тут уже не было ни души, в зале пропели фанфары, грянул оркестр.

Затаив дыхание, Андрей припал к щелке, в глаза, освещая манеж, ярко светили прожекторы; стеной поднимаясь к куполу, исчезал в полумраке переполненный зал.

Цирк ожил в рукоплесканиях, долго не отпускал артистов, которым по сценарию следовало исчезнуть в боковых проходах, а из конюшни, прогромыхав копытами по деревянному настилу, уже мчались на манеж всадники. Андрей с Лешей прижались к стене. Мимо мелькали лошади самых разных мастей: вороные, серые в яблоках, пегие, гнедые. В бешеном галопе они понеслись по цирковому кругу… Представление началось.

Номера сменяли друг друга, звучали негромкие команды инспектора манежа; артисты, суровые, точно парашютисты перед прыжком, готовились к выходу, с ослепительными улыбками выбегали в манеж, отработав, возвращались за кулисы усталые, но счастливые.

Все меньше и меньше оставалось в авизо неработавших номеров, из гардеробной спустились Слава и Коля. Андрей уже не испытывал страха, когда открывался занавес, выпуская на арену артистов. Душа пела от мысли, что через несколько минут он сможет узнать счастье, доступное только цирковым.

За кулисы вернулся со своей таинственной аппаратурой иллюзионист, последний, самый последний номер перед «Икарийскими играми». Отсчитывая страшные секунды, колотилось в груди сердце. Вспыхнула музыка, подчиняя мир своему бешеному ритму. В тот же миг занавес распахнулся, и Андрей, увлекаемый партнерами, рванулся вперед, поплыл вокруг залитого светом манежа…

На арену хлынули аплодисменты, зрители готовы были полюбить икарийцев за одно обаяние, не дожидаясь трюков. И потому программа полилась легко, вольно, будто импровизация, словно каждый трюк в ней рождался впервые на глазах у зрителей.

Промелькнули сольные комбинации, Леша бесстрашно выкрутил на высокой подушке три двойных сальто в темп. Мечтая только об одном — не упустить удачу, Андрей прыгнул в сетку, и тут же, предвещая финал, на огромный экран против форганга выплыла снятая со спутника Земля. Вращаясь вокруг оси, она сверкала голубыми разливами океанов, морей, погрузившийся в темноту цирк парил во вселенной, точно космический корабль. И только два стремительных фиолетовых луча, пронизывая космос, неотступно следили за прыгуном. Задыхаясь от восторга, Андрей крутил сальто, пируэты, возносился над батутом все выше и выше, парил как Икар между солнцем и землей.

Отчим

1

Дом вековал свой век на пыльном городском перекрестке, старый, но зовущий к себе неброской, увядающей красой, бирюзовый с белыми пилястрами по фасаду. Во времена былые этот дом, быть может, служил загородной обителью, а потом очутился посреди промышленной слободы, пропитанной запахами кожевенных и прочих химических производств, где один высокий и глухой фабричный забор сменял другой и редкие жилые дома смотрели друг на друга одинаковыми незатейливыми лицами, — как и заводские корпуса, они сложены были из потемневшего от сырости красного кирпича.