Читаем Повести полностью

Дороговато обошлось это хранение. И двух недель не пролежали узлы. Пришла милиция. Забрали все, сделали опись. Бориса несколько раз вызывали на допросы. Кучерявый с Гиббоном даже и не пытались примазать его к своему делу, заявили сразу: ларек на рынке брали одни, вещи выдали за свои, парень понятия не имел, что в узлах. Да и что другое могли сказать они? Борис действительно, хоть и был уже учен ими, не предполагал, что вещи краденые. В общем, парни угодили в колонию. И Борису тоже не сладко пришлось. Хотя в этом случае все было яснее ясного, кое-кто в техникуме засомневался, решил подстраховаться на всякий случай. Виновен, дескать, не виновен — время суровое, а тут все-таки хранение краденого государственного имущества. Приняли соломоново решение: формально из техникума не исключать, а, поскольку на реке не хватает кадров, направить его на Каму. Поставили условие: если поработает хорошо, будет вести себя достойно, после двух навигаций сможет сдать государственные экзамены.

Разобиделся Зуйкин на весь белый свет из-за такой несправедливости, озлобился, замкнулся в себе. Но работать, в общем-то, старался толком, ни с кем не ссорился. И вот — на тебе! Конец второй навигации, а все полетело к чертовой маме и еще дальше. Из-за какого-то пустяка… И если смотреть в корень, во всем больше всего Лешкиной вины. Мало того, что он не помог Борису выкрутиться, еще и багеру обо всем рассказал. Зуйкин с закоренелой своей подозрительностью уверен был, что именно Дударев «склепал на него бочку». Вот почему Федя даже близко не подпускает к себе. А Лешка и рад, вьется вокруг начальства, бегает на полусогнутых. Вон сел в лодочку и укатил на брандвахту. Уж точно — исполнять поручение багера. Эх, подвернулся бы этот Дударь сейчас Борису под руку! Зуйкин работал по привычке, машинально. Сосредоточивался лишь при подходах к кромкам прорези, когда надо было рассмотреть в бинокль среди непогодной мути свет фонарей на береговых створных вешках.

Из горьких раздумий его окончательно вывел плотовод. Сначала показались сверху огни, а вскоре донесся приглушенный сиплый гудок. Борис не стал рисковать и, хотя можно было еще работать, побыстрее погнал землечерпалку в сторону от фарватера. Темно, расстояние скрадывает: понадеешься на свои везучесть да ловкость и достукаешься до аварии. А это похлеще, чем самовольно прихватить для личных дел конец рабочего дня. Борис остановил черпаковую цепь, встал на раму, опустив ее на дно, и до отказа стравил правый трос, чтобы он тоже плотно лег на грунт и его не могло зацепить грузами-лотами, спущенными с плота.

Приняв необходимые меры предосторожности, Зуйкин посмотрел назад, под корму земснаряда. Цепочкой редких огней изогнулась в сторону береговой отмели крутая дуга плавучего грунтопровода. Еще раз глянув на приборы в рубке, Борис решил сходить на концевой понтон и лично проверить, как там дела.

* * *

Первой Лешке встретилась Оля Князева. Бросилась к нему так, что он не на шутку перепугался: случилось что? А она еле сдерживаемым полушепотом обрушила на него груду слов:

— Дударев, несчастный человек, где ты пропадал? Тут к тебе девушка приходила. Уверенная такая… «Скажите, пожалуйста, Алексей Дударев здесь работает? А он сейчас дома?» — Оля изменила голос, вытянулась, чуть ли не привстав на цыпочки. Лешка посмотрел ей в глаза: серьезные, ни смешинки. Не шутит Оля, не разыгрывает. И на него глядит чуть удивленно, словно что-то увидела в нем в первый раз. — Узнала, что тебя нет, повернула, не задерживаясь. На берегу ее девчата ждали… «Передайте, пожалуйста, — говорит, — что Наташа приходила».

— Как Наташа? — вскричал Лешка, отказываясь верить. — Откуда Наташа? Пристань ниже на десять километров.

Оля прижала палец к губам: тихо, мол, спят.

— В деревне они, совсем рядом. Километра три, не больше.

Лешка не слушал Олиных расспросов, сбежал к себе в каюту.

Расстроенно плюхнулся на койку, бросив локти на колени. Какая досада! Черт дернул этого Федю тормознуть на черпалке! Надо же, именно в этот вечер… Знал бы, ни за что не остался. Федя Федей, а тут у него свои дела. Небось поважней.

Но это выплеснулось непроизвольно, по первости. Когда успокоился, радость охватила его… Наташа, сама Наташа приходила к нему! Здесь она, рядом. И они смогут видеться каждый вечер, если захотят. Каждый вечер. Целую неделю, а может, и все десять дней… Ведь здесь не город, не многолюдный сад. Здесь Лешка чувствует себя уверенней. Тут уж он без помех, если подвернется случай, если робость не отнимет у него нужных слов, скажет Наташе, откроет ей свое заветное. Что скажет, как скажет, какие найдет слова — Лешка еще сам не знал. Он лишь чувствовал то, что надо сказать. Это чувство до краев наполняло его и рано или поздно должно было выплеснуться. Каким-то глубинным чутьем угадывал Лешка, что медлить нельзя: надо подогревать в себе уверенность, не дать ей остыть, иначе будет корить себя всю жизнь.