Не то что здесь: якобы из-за того, что на термометре вот уже три дня больше 28, в пиджаке и брюках ходит он один. А все остальные вырядились в бермуды и тенниски. Тогда бы уж ходили в пляжных шлепанцах!

— Кстати, Лоранчик, постарайтесь сегодня вечером одеться нормально, чтобы людям в глаза не бросаться.

Скрючившись в драном спальнике, Иисус наблюдал за суетой на вокзале. Ему очень нравился этот уголок близ автоматических камер хранения. Здесь всегда полно народу. Недавно его осенила одна светлая мысль: его шевелюра «растафари» — чудесная мишень для банды засранцев, которые, должно быть, за ним охотятся. Он тут же обрезал предательские космы своим складным ножом, и теперь его изможденное лицо обрамлял нимб, напоминающий грязного ежа. В остальном — тоже порядок: щеки его скрывает всклокоченная борода, а глаза — черные треснутые очки, подарок кореша Доди, индийца, поселившегося на автовокзале под щитом «Канны — Грасс».

Он нащупал свой джембе, дыхнул с локтевого сгиба эфиру, шмыгнул носом и почесал бок. Пора вылезать отсюда. Хватит прятаться! Что он вообще тут делает? Из головы никак не идет какая-то идиотская потасовка. Может, ему вообще все это приснилось? Ну по крайней мере, Друг Бобо на месте — здесь, в лоскутной котомке. Этот раритет «баба-кул»[29] он в свое время тиснул у одной подруги — у кого и когда именно, уже не припомнить, помнится только, что девчонка лишилась всех зубов и сгинула в какой-то больнице. Друг Бобо — это да! Что-то действительно надежное, конкретное, осязаемое, истинное, что ли. Хотя Истинное в последнее время куда-то уходит, и место его занимает зыбкое Вероятное, Возможное, Мечта.

Он выбрался из спальника, закатал его в заляпанный грязью рюкзак, сунул туда же свой инструмент и шаткой поступью двинулся к запруженной народом, гикающей и бибикающей улице.

— Идешь в «Меч-рыбу» сегодня?

Джоанна с торчащими платиновыми волосами покачивалась на своей «веспе» и, поигрывая сережкой в губе, ждала ответа Мелани.

— Уф… не знаю.

— Да ладно, клево же будет. Дамьен играет, — уговаривала подруга, теребя колечко в носу.

— Ты же знаешь, я… Дамьен…

— Брось, такой парень!

Джоанна высунула кончик языка, проколотого уже белой жемчужиной, и потерла утыканные стеклянными бриллиантами уши.

— Ладно, ты как хочешь, а я иду.

Она нажала на газ и, рванув с места, крикнула:

— Да, буржуя своего прихвати, может, растормозится еще!

Шарля? В «Меч-рыбу»? Да он же в музыке ни черта не смыслит — тыкается со своим задрипанным рэпом и думает, что руку на пульсе держит. Нет уж. Если она и пойдет, то пойдет одна. Пусть это будет ее паломничеством.

8

Марсель с Надьей тихо брели домой, вдыхая теплый вечерний воздух. Малыши, толкаясь-пинаясь, носились вокруг.

— Тише! Перекалечите друг дружку! — улыбнувшись, прикрикнула Надья.

Они только что посмотрели очередной американский суперпродукт. Чудовище-осьминожище теряет свою крошку-осьминожку, которую один профессор-агрессор с круизного лайнера умыкнул на дорожку. Осьминог, схватив ноги в руки, несется душить корабль и выцарапывать кровиночку. Главным героям фильма — чудаковатому культуристу и завитой ин-теллектуалке — никак не удается урезонить головоногого монстра, и в конце фильма они из последних сил (лайнер идет ко дну, оставив наверху тела покусанных пассажиров) мочат его посредством дедовской базуки.

Дети были в восторге. Надья заснула на том эпизоде, когда осьминожка (тонна синтетического желатина) засвистала «В лунном свете», аккомпанируя щупальцами на клавиатуре компьютера, и на финальное кораблекрушение (сорок пять минут воистину мокрого дела) ее пришлось будить.

После сеанса, в приподнятом настроении от столь убедительного триумфа («до скорого, Полип»), все решили полакомиться мороженым. Было жарко, дни прибывали, и террасы были полны народу.

— Что такое «Диван»? — спросила Надья. Из-под мерцающей вывески сквозь приоткрытую дверь переливалось джазовое соло пианино.

— Бар с танцовщицами. Выпивка или чего поинтересней — по предпочтению, — объяснил Марсель, заглядывая внутрь.

Гранатовые стены, глубокие кожаные кресла, рассеянный свет. За стойкой бара матрона в кожаной мини-юбке беседует с затянутым в костюм клиентом. На пианино играет бородатый тип в смокинге. Что-то до боли знакомое. Вот только что?

— Простите, я на одну минуту. — И Лола Тинарелли направилась к туалету.

Нет, это просто невыносимо. Мало того что в пиццерии, в которую ее пригласил Жан-Жан, на протяжении всего вечера ее откармливали как на убой, так теперь на нее обрушился весь его репертуар уморительных историй про блондинок!

Жан-Жан испытующе глянул в счет, трижды его перепроверил и достал чековую книжку. Пятьдесят восемь франков за пиццу! Куда только мир катится? Он перелил остатки красного вина из графинчика в стакан и поспешил тяпнуть его до прихода Лолы.