Читаем Постарайся не дышать полностью

Он не стал ничего говорить и не взял руку Эми в свои. Откинулся на спинку стула, вытянув больную ногу под кровать. С силой потер глаза, нажимая костяшками так, что заболели глазницы.

Он позволил матери подвезти себя. Она думала, что ему нужно на осмотр по поводу ноги, и прилипла как банный лист, пытаясь проводить его внутрь. За время самостоятельной жизни воспоминания немного притупились, но сейчас он вспомнил все очень отчетливо. Мать сопровождала его везде, даже навязывалась быть «трезвым водителем», и это продолжалось до тех пор, пока он не ушел. Она, конечно, действовала из лучших побуждений, пытаясь его защитить, но иногда у Джейкоба было ощущение, что его просто душат.

С Томом мать вела себя так же. Наверно, и с Саймоном тоже, когда он был помладше. Хотя Саймон больше бывал с отцом. Они вечно уезжали на машине то на корт, то еще куда-нибудь.

Чтобы услышать едва различимое дыхание Эми, требовалось полностью сосредоточиться. Как если бы пришлось искать тонкую ниточку в ворсистом ковре.

Он попытался отогнать звучащий в голове монолог и взглянул на Эми. Ее кожа стала почти прозрачной. Голова покоилась на подушке, которая казалась пластмассовой. Она ничего не чувствовала и ничего не замечала, погрузившись в глубокий, как бездна, сон, о котором Джейкоб мог только мечтать.

Он столько лет барахтался на одном месте; почему в последние недели события разворачивались с головокружительной быстротой? Наверно, все к этому шло. Ведь на самом деле он никогда по-настоящему не отдавал себя семейной жизни.

Он гордился тем, что он хороший. Приличный, скромный, надежный. Делает все как положено и на первое место ставит интересы тех, кого положено. Любой ценой. Он годами говорил себе эти слова. А что думала Фиона? Назвала бы она его хорошим? А его ребенок – согласился бы он с тем, что приоритеты в списке расставлены правильно?

Чем больше должна была значить для него Фиона, тем дальше по списку она почему-то откатывалась, хотя все время была рядом. Ходила, разговаривала, просто жила. Носила его ребенка. И обращалась с ним как с мужчиной, которым он стал, а не мальчиком, которым был.

Эми лежала с открытыми глазами. Ее волосы недавно расчесали. Молочно-белая кожа была гладкая, как у ребенка; на лице не отпечатался груз прожитых лет. Она походила на куклу. На открытку. А у Фионы красота была совсем другая.

Утром, после неуклюжего топтания в душе, он взглянул в зеркало, и из облака пара возник какой-то нелепый старик. Обрюзгшая, поседевшая, погрустневшая карикатура на Джейкоба. С Эми он по-прежнему чувствовал себя пятнадцатилетним, но если бы она вдруг открыла глаза, то не узнала бы его.

Эми всего этого избежала. Он мог бы прикрываться тем, что благодаря его визитам ей якобы становится лучше. Он, мол, знает это – просто знает, и все. Он упорно и упрямо тащил эту ношу и поначалу действительно верил в положительный эффект. Шли годы, но существенных изменений не происходило. А его собственная жизнь из-за всей этой конспирации и перевернутых с ног на голову приоритетов между тем пошла ко дну. Неудивительно, что Фиона изменилась.

Какой же классной она была раньше! Не в смысле «продвинутой», хотя именно такой она и пыталась быть, со всеми этими футболками с рок-группами и навороченными прическами; классной в том смысле, что она никогда не пыталась его переделать. Да, она часто зацикливалась на каких-то совершенно не нужных им вещах и в домашних делах была настоящей командиршей, однако не требовала, чтобы он изменился или уделял ей больше времени. И сама еще до недавних пор с удовольствием проводила с ним время.

Джейкоб бросил на кровать последний долгий взгляд и, не проведав других пациентов, похромал к выходу, стараясь переставлять костыли как можно тише. Мама ждала на парковке, как и было условлено. Просто сидела в машине, погрузившись в свои думы, и даже не включила радио.

– Быстро ты, – сказала она, когда он хлопнул пассажирской дверью.

– Ага. Процесс идет нормально.

Сью завела машину, но потом сняла руки с руля и снова повернулась к сыну:

– Надо заглянуть к Фионе, пока мы здесь.

– Не думаю, что это хорошая идея, мам.

– Мы очень рады, что ты у нас живешь, но с этим нужно разобраться до того, как родится ребенок.

– Я знаю, мам.

– Джейкоб, любое препятствие можно преодолеть. Ты даже не представляешь, на что человек способен пойти ради детей, через какие ужасы переступить. Ты должен там показаться.

Неодобрение матери уязвило его; он уже забыл, когда в ее голосе слышалось что-либо кроме унылого смирения.

– Мам, ты не понимаешь. Я на днях пытался с ней поговорить, но она и слушать не хочет.