Читаем Post scriptum полностью

Вспоминаются его советы на исповеди: «Не обижаться. Нет. Не обижать и не обижаться!» А еще: «Надо жить дальше!» (то есть не зацикливаться на каких-то провалах в прошлом). Как он весь светлел, когда каешься не в вечных раздражительности, унынии и проч., а когда попросишь у Бога прощения за недостаток внимания к Нему, за то, что редко приходишь к Нему в тишине и молчании.

И еще – в нем было что-то рыцарственное. Как ни странно, не так уж часто встречаешь в жизни совершенно ровное и естественное отношение к женщине как к равному мужчине созданию Божию (в том смысле, что «нет уже Иудея, ни язычника … нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе»[490]). А у него даже в проповедях и книгах повсюду рассыпаны эти «каждый и каждая»: «Бог зовет каждого и каждую из нас», «Эти строки написаны для каждого и каждой из нас» и проч. – будто он не знал, что в русском языке слово «каждый» может быть отнесено как к мужскому, так и к женскому роду. В этом отражалось также и то, с каким вниманием, уважением он вообще относился к человеческой личности.

Не раз я приводила на литургию, которую он служил, своих подруг-француженок. Те из них, кто знал основные молитвы по-русски, всегда поражались близости православной литургии и католической мессы (впрочем, в мессе восточного обряда число отличий и вовсе невелико). Все они отмечали ту необычайную теплоту, с которой отец Георгий общался с прихожанами. «Mais il est saint, votre pиre Georges!» – не раз восклицала Мари-Алин («Ваш отец Георгий – да он святой!»). Как-то после службы они задержались в книжном киоске и потом наперебой рассказывали, как туда зашел и отец Георгий, поговорил с ними по-французски, был очень приветлив, обнял, приглашал приходить. Он всегда призывал к открытости, к диалогу с католиками и сам сделал в этом направлении необычайно много, например – знакомя в своих книгах русских читателей со святой Терезой Малой, аббатом Пьером, сестрой Эмманюэль (Каирской) и сестрой Мадлен, с западными гимнами в честь Пресвятой Богородицы и др. И они, в большинстве своем воспитанные Католической Церковью в живом сознании вины перед Христом за существующее разделение Его Церкви и, увы, редко находящие сочувствие и понимание этого у православных, благодарно откликались на эти его шаги.

Двадцать четвертого июня о новопреставленном иерее Георгии молились в соборе святого Людовика в Москве, с благодарностью за его роль в сближении католиков и православных. А от одной из моих французских подруг пришло такое письмо: «Его улыбка, полная радости, надежды и утешения, была для меня в Москве большой поддержкой и навсегда останется в моей памяти. Молюсь о нем и о всех тех, кто его оплакивает. Но, Марина, не плачьте, отец Георгий теперь навсегда совсем рядом с каждым из вас, я уверена в этом». А Мари-Алин написала так: «Осмелюсь сказать, теперь у вас есть еще один святой на Небесах, ходатайствующий за вас. Теперь он может сделать еще больше, поскольку болезнь больше не обременяет его. Я вспоминаю слова святой Терезы: “На Небесах я буду трудиться для земли”… Помню, как я встретила отца Георгия на улице как раз перед нашим отъездом и почувствовала сильный внутренний толчок, чтобы опуститься перед ним на колени для благословения[491]; но я подумала, что так поступить невозможно… Никогда не забуду его взгляд и улыбку. От него исходил большой мир, он являл нам то, чем могут быть отцовство и Милосердие Отца, бесконечная любовь Христа, огонь Святого Духа. Я думала, как явно в нем присутствие Пресвятой Троицы – как в живой иконе, и иконе действенной».

Четырнадцатого марта отец Георгий отпевал нашу безвременно сгоревшую от рака подругу. Обращаясь к нам, стоявшим вокруг гроба, он подчеркивал, что Церковь – это единое собрание не только тех христиан, которые живут на земле, но и тех, души которых живут уже на Небесах, и как важно это единство для тех и для других, как важна наша молитва за усопших – и для усопших, и для нас. Оказалось, ему самому оставалось тогда приходить в родной храм лишь десять дней…