Читаем Post-scriptum (1982-2013) полностью

Сплавив собаку одной из горничных, идем на рынок и видим двух голодных котят. Бедняжки, восклицает Кейт, подбирая их. «Давай поищем их маму», – трусливо говорю я. И, на наше счастье, нахожу ее у мясника. Договариваюсь насчет мяса. Они дают его каждый день, это хорошее место. Выходя, натыкаемся на третьего котенка. Кейт его не видела, потому что была в аптеке, пошла за мазью от чесотки, потому что за это время успела заметить на дороге оранжево-розового пса! Явно не бездомного, но больного! Снова за мясом. Он его не хочет. Бегу с третьим котенком к первому мяснику, пристраиваю его вместе с братьями, потом возвращается Кейт, и мы на глазах у кучки зевак мажем шелудивого пса, натянув резиновые перчатки, с помощью местного благодетеля, который любезно придерживает ему лапу. Пес воет. Рынок любопытствует. Мы обмазываем собаку мазью, которая, возможно, щиплется. Собака отбивается, наш помощник ей чуть было не отрывает лапу, наконец доброе дело сделано, собака с жалким видом удирает. Кейт отдает благодетелю лекарство и перчатки, которые ему совершенно ни к чему. Шарлотта от стыда где-то спряталась, а этот тип требует у Кейт денег. Даром ничего не делается. Она в растерянности сует ему 200 рупий, толпа радостно вопит. Аплодисменты. На обратном пути мы видим привязанного у дороги быка, я смотрю на Кейт… «Нет!» – кричим мы с Шарлоттой в один голос.

* * *

9 февраля

Я в скоростном поезде, возвращаюсь из Бретани. Съездила в Финистер на похороны мамы Филиппа. Так мало возможностей показать настолько близкому человеку, до какой степени тебя трогает его горе. Сегодня утром, уже подъезжая, я запаниковала, позвонила Филиппу из поезда, он не мог поверить. Вокзал, присланное Филиппом такси. Я спрашиваю о ней таксиста, он рассказывает, какая она была славная, какая добрая, ее все знали. Деревня. В церковь идти еще рано, я боюсь помешать, советуюсь с таксистом. И вот я в маленьком заснеженном порту, совершенно белый чудесный маленький пляж и камни напоминают детство. А потом – маленький домик, и Филипп в снегу. Никогда я его таким не видела, он совершенно убит, не скрывает горя. У Клод, жены Филиппа, глаза покраснели, она тоже ее любила. Брат, Жак, потрясенный, и я в своем парижском пальто… Чужая боль – это мучительно, ничего с ней не поделать. Со мной все так ласковы, наливают кофе, хотя уже пора уходить, дают хлеб, делят бриошь на десятерых. Нет, я ничего не хочу, не беспокойтесь. Я видела гроб, их горе, и я ничем не могу им помочь. Все то чудовищное, что я видела у Варда[141], охапки цветов в шуршащем целлофане, эта жестокость, когда выносят тело, на глазах у сыновей ты покидаешь собственный дом в ящике, я больше не могу это видеть. Потом Клод запирает дом и идет по ледяной дорожке вместе с Филиппом. И я понимаю, что поступила правильно. Я иду с его отцом. Мы направляемся к морю. Она любила только эту дорогу, и это ее последний путь. Все то недолгое время, что мы шли, он то и дело восклицал: «Мамочка!» – в слезах шептал: «На этот раз ты нас опередила». Филипп страшно взволнован, он объясняет мне, кто все эти люди, протестантский пастор, церковный голос всегда кажется искусственным, но почему бы и нет? Он хорошо говорит о ней, а гимна на бретонском не было. Но что касается ее грехов, бедняжки, я видела, как вздрагивает спина брата Филиппа, какие грехи? Вот передо мной их любовь, которой придется выживать в одиночку. Жизнь продолжается, они говорят у могилы себе в утешение: «Такова жизнь», и обряд, хоть это и кажется язычеством, тоже помогает справиться со страхом перед ямой. Возвращение домой, потом поезд. Таксист помнил Сержа, и меня, и маленькую Шарлотту. Филипп говорит, так лучше, что она там на кладбище, там ее оставят в покое.

Да, я помню мертвое лицо моего милого Пьера, как это было на него не похоже, прикосновение моих губ к его лбу, камень, отсутствие тепла. О Пьер, я говорю о тебе, и мне тебя недостает. Невыносимо вас терять. В поезде я боюсь будущих мраморных лиц, не хочу об этом думать.

* * *

11 февраля

Не знаю, сколько лет должно пройти, чтобы над этим стало можно смеяться. Шарлотта уезжает на неделю, потому что она выбита из равновесия любовью, устала и отупела от лекарств, в полном упадке. Ей говорят: «Папа на неделю свозит тебя на Карибское море. Неплохо побыть с родным отцом». Очень смешной факс, а потом этот безмозглый врач ей говорит: «У твоего папы рак», и становится не до веселья.