Я записала «Amour des feintes» («Притворную любовь») тогда же, когда играла по вечерам «Где-то в этой жизни». Поскольку мне надо было ежевечерне кричать, когда герой Пьера Дюкса умирал, я не могла взять, как обычно, высокие ноты, и Леришому приходилось прибегать к разным ухищрениям на своем пульте во время сеансов звукозаписи. Серж совсем выбился из сил, я говорила ему, что не стоит так утомляться. К чему такая спешка? Это может подождать… А он отвечал: «Я должен сделать тебе этот альбом, должен». Когда встал вопрос о конверте для диска, я спросила у Сержа, может ли он нарисовать меня: я имела в виду каракули, которые рисуют на старом конверте с английской маркой, когда разговаривают по телефону. Серж согласился, попросил Леришома принести в маленькую клинику, где он тогда находился, бумагу формата пластинки в 33 оборота и тушь; я села перед ним, чтобы позировать. Первый рисунок получился очень красивым, но это была не я, это была Бамбу. Тогда он попросил меня сесть поближе: он плохо видел. На втором рисунке уже была я, но мне показалось, что у меня какой-то злобный вид, и Серж сказал: «Это потому, что у тебя глаза светлые». Он сделал третий рисунок, но он был не так хорош, как второй. Тогда я сказала, что, может быть, добавить мне волос и опустить одну прядь на глаза, чтобы скрыть маленький зрачок. Но тут перо сломалось, разбросав повсюду кляксы, и я сказала: «Оставь, оставь! Так очень хорошо». Приехал Леришом в плаще, на улице был дождь, он сунул рисунок за пазуху, после того как Серж поставил свою подпись на моей ключице.

* * *

Большой каньон

Позавчера я отправилась в Эверглейдс[128] с Лу и Шарлоттой. Обшарпанные мотели, индейцы с тощими животами, но в общем-то симпатичные и забавные, ведь с сафари, парком и аллигаторами чувствуешь себя ребенком, а это очень весело. Потом будто туча закрыла солнце: мои мысли перешли от Лу, Шарлотты и крокодилов в параллельное русло. Я вспомнила о Пьере[129] и Франсине: руки Пьера, его красный кардиган, вот он падает на лестнице, цепляется за меня, так каждый вечер, слеза течет у него по носу, иногда падает на руку, мне не хватает его – его силы, его величия… Я вижу гроб и восковое лицо, ощущаю леденящее чувство и страх мертвецов; прощай тепло пухлой щеки, жизнь покинула ее навсегда. Как и все черты этого лица, казавшегося мне таким знакомым, скромник Пьер. Вчера я искала свои водительские права и случайно нашла твою записку по поводу репортажа, который я делала о тебе. Нежное послание, мне оно очень понравилось. Оставляю его и возвращаюсь к Лу – вечный переход от солнца в тень и обратно. Лу сморкается, Лу опрокидывает ананасный сок на сиденье взятого напрокат авто.

Лу и Шарлотта спят вместе на кровати обшарпанного мотеля. Очень холодно, я включила обогреватель, он адски шумит, но я подыхаю от усталости после пяти часов, проведенных в дороге, отвратительного гамбургера в ресторане, набитом пьяными ковбоями, которые трахали официантку, спрятавшись за искусственные растения. Девочкам было весело. Весь вечер мы ехали по территории индейцев. Я послала девочек спросить о ночлеге, они прибежали и сообщили: «Мы у индейцев!»

Я: «Отнеси пустую коробку в хижину, не бросай на дороге. И извинись».

Лу: «Я не могла: он заплетал своей жене косички и напутал…»

За рулем Шарлотта. Я чувствую себя в безопасности, взрослая моя девочка. Странное у меня чувство: мне так спокойно находиться у нее в руках. Бояться сафари – ну уж нет. Аллигатор на аллигаторе, белый ибис, красота, заходящее солнце.

Обратная дорога. Телекс Жаку и Сержу, бедняге Филиппу Леришому для его мамы. А я после всего этого пойду спать. Завтра seaworld[130], потом возвращение в Париж, к реальности. Спокойной ночи, Манки.

* * *

Это была телепередача по продвижению «Amour des feintes», я, разумеется, попросила Сержа быть моим гостем. Мне задали вопрос напрямую: «Что для вас Серж, если одним словом?» – я подумала, чуть растерявшись, хотелось ответить изобретательно, умно, и я нашла: «Toi»[131], потом то же самое спросили у Сержа, он ответил: «Et moi»[132]. Помнится, я немножко поиздевалась: «Et toi et toi et toi, toujours toi!»[133], тут Серж спросил: «Сколько слов?» – я не знала, а Серж говорит: «Émoi[134], одно слово». Вернувшись домой, я нашла листок бумаги, приклеенный к двери, на котором было написано «Et moi?»[135], два слова, и подпись: Жак.

1991

1 января