Читаем Post-scriptum (1982-2013) полностью

Несколько дней назад я разговаривала с Сержем по телефону. Звоню всегда я, он вечно забывает. Он повторил мне все, что уже говорил, а потом расплакался из-за Шарлотты. Я подумала: «О господи, что еще она там натворила?» Она положила цветы на могилу папы и мамы Сержа. Серж рассказал ей про Россию, про своих родителей и про то, как я весь день терлась животом, в котором была она, о гроб отца Сержа, потому что он умер всего за три месяца до ее рождения, и еще кучу других историй. Серж узнал от шофера такси, что Шарлотта ездила с розами на кладбище Монпарнас. Серж был растроган до слез и то и дело говорил: «Я бы никогда не узнал, если бы не шофер такси, она никогда бы мне не сказала, она особенная, единственная в своем роде».

Ну вот, я только что провела с Шарлоттой два самых прекрасных дня. Съемки, потом ужин, она сказала мне все, что думает о сексе, о любви, без малейшей фальши и манерности, так искренне, весело, с идеей о моряке в каждом порту и о любви на всю жизнь. Я была так счастлива ее откровенностью, так горда тем, что заслужила ее честность, я обрадовалась, когда она мне сказала: «В данный момент я чувствую себя совершенно счастливой».

Я открыла для себя Шарлотту-оптимистку, не желающую искать удовольствие в грусти и меланхолии. Шарлотту, которая может себя контролировать, делать над собой усилие, не убегать от действительности, может выкинуть из головы грустные мысли, как только захочет. Мне страшно нравится, что она спокойна и не чувствует себя несчастной. Потом говорили о ее профессии, съемок ей не хватает, Миллер в следующем году собирается снимать для нее фильм. Она хочет все изучить, как снимать, как проявлять пленку, как ставить звук. «Если во мне перестанут нуждаться, я хочу уметь делать что-то другое». При этом у нее неподдельная стыдливость и интерес ко всему. Я не могу вспомнить все, о чем мы говорили, но это было так искренне, так взволнованно. Какой прелестный вечер вдвоем.

* * *

В Москве с Шарлоттой на фестивальной презентации «Мастера кунг-фу» и «Джейн Б. глазами Аньес В.»

Какое наслаждение для ума, я и вправду счастлива! С Шарлоттой было так хорошо, так спокойно. Я просто отдыхала после двух недель хаоса, забот, страхов, здесь, вдали от всего, но не то чтобы неизвестно где; этим вечером, после ужина с кинематографистами, впечатление на редкость обманчивое, снаружи все серое, серый подтаявший снег, заурядный фасад, лестница покрыта ковром, чтобы не портить первый ковер! В центре гардероб, куда надо обязательно сдать пальто. Лифт не работает, поднимаемся на седьмой этаж. Зеленые растения невыразимо грустного вида, пыльные растения в отеле класса люкс и сломанные жалюзи. Ни одной кошки, да, две миленькие девушки, откуда ни возьмись, перехватывают нас, поднимаемся выше. «Полезно для ног», – говорит наша переводчица, потом коридор направо, дверь: маленькая скучная прихожая, как у зубного врача. Открываем еще одну дверь, массивную, обитую кожей, – и вот где тайная жизнь, столы и столы, битком народу, кто бы мог подумать, выстреливают пробки от шампанского, еда, – сцена из совсем другого фильма. Первый вечер с Ланцманом и его красивой женой. Шарлотта просит у русского музыканта «Yiddishe Mama» («Еврейскую маму»), тот отказывается, слегка рассерженно: это не русская песня. Хорошенький ответ! Какая-то женщина клеится к Ланцману, она мертвецки пьяна, ходит между столами нетвердой походкой, нам неловко, мы не знаем, кто она: хозяйка гостиной, шлюха или испуганная княжна. Музыка из «Шербурских зонтиков» Жака Деми, Варда очень взволнована, дама тоже, ходит, покачиваясь, от мужчины к мужчине, ее славянская душа переполнена. Я ее фотографирую, она на нетвердых ногах подходит к нашему столу, говорит высокопарно, как театральная актриса, объясняет, что была танцовщицей, потом работала в опере, теперь – в кино, она хочет меня обнять, очень взволнована, очень милая, пухленькая. С Шарлоттой мы говорим о «Shoah»[112] («Холокосте») Ланцмана.

Сегодня утром мы с Шарлоттой искали телефон, чтобы заказать завтрак, и не нашли. Как и старый телик, все коммуникации за пределами номера. Пришли в ресторан, нас больше не обслуживают, ни кофе, ни чая, надо платить, выручил наш гид; я ем сосиску, Шарлотта взяла масло, потом вернула обратно: не хватило денег. Непроницаемые лица официантов, похоже, они осуждают наше легкомыслие. Я беседую с переводчицей, она говорит, что много молодых людей кончают жизнь самоубийством, потеряв надежду на то, что система изменится.

Конференция. Однако мы понимаем, что толку от нее не будет никакого, нет свободной публики.