Читаем Послушарики полностью

– Как здорово! – сказала Элис. – А потом можно будет раздать тарелки беднякам, которым не хватает обычной посуды. Вот оно – самое настоящее золотое дело.

Лепить большие тарелки куда сложнее, чем об этом читать. Как только слепишь тарелку, неважно, какого размера, глина рвется, если сделать ее чуть потоньше, а загнутые края трескаются. Но, сняв ботинки и чулки, мы не обращали внимания на мелкие неприятности. Невозможно сердиться, когда держишь ноги в холодной воде, и есть что-то успокаивающее в гладком беспорядке глины, что усмиряет самое дикое сердце… Как бы ты ни перемазался.

В конце концов мы все-таки отказались от затеи слепить большие тарелки и попробовали лепить всякие мелочи. Мы сделали несколько блюдец, похожих на те, что ставят под цветочные горшки, а Элис слепила миску, сложив вместе кулаки и заставив Ноэля обмазать их глиной. Потом они разгладили изнутри и снаружи влажными пальцами то, что получилось, и оказалось, что это миска… По крайней мере, они так заявили.

Налепив много всякой всячины, мы выставили поделки сушиться на солнце. Нам хотелось сделать всё на совесть, поэтому мы развели костер и, когда он догорел, поставили глину на мягкую, белую, горячую золу среди маленьких красных искорок, забросали пеплом и положили сверху еще дров. Это был прекрасный костер.

Потом нам показалось, что уже близится время пить чай, и мы решили вернуться на следующий день, чтобы забрать обожженные горшки и тарелки.

Мы шли домой через поля, когда Дикки оглянулся и сказал:

– А костер-то здорово разгорелся.

Остальные тоже обернулись. Так и есть! Огромные языки пламени вздымались ввысь на фоне вечернего неба. А ведь мы оставили костер еле тлеющей кучкой.

– Должно быть, глина загорелась, – сказал Эйч-Оу. – Может, это такой горючий вид глины. Честно слово, я о таком слышал. А еще бывает съедобная глина.

– Ой, да заткнись ты! – с тревогой и негодованием откликнулся Дикки.

Не сговариваясь, мы повернули назад. Мы чувствовали, что происходит что-то ужасное, причем по нашей вине.

– А вдруг мимо костра проходила красивая молодая леди в муслиновом платье, и на нее полетела искра, и теперь она катается в агонии, объятая пламенем? – спросила Элис.

Лес заслонил от нас огонь, и все же мы надеялись, что Элис ошиблась.

Но когда показалось то место, где мы недавно занимались лепкой, стало ясно, что все еще хуже, чем в самых диких фантазиях Элис: деревянный забор у моста загорелся и пылал, как в преисподней.

Освальд пустился бегом, остальные за ним.

– Сейчас не время думать о своей одежде, – сказал он себе на бегу. – Смелее, Освальд!

Он вел себя очень смело.

Добежав до места пожара, Освальд понял, что если набирать воду в кепки и соломенные шляпы и быстро и рьяно передавать их из рук в руки, огонь ни за что не удастся погасить. Богатая событиями жизнь помогла ему не растеряться перед лицом стихийного бедствия.

– Дикки, намочи в ручье наши куртки и сбивай ими огонь, – велел он. – Элис, отойди подальше, не то твое дурацкое девчоночье платье точно загорится!

Дикки и Освальд сорвали с себя куртки, Денни тоже, но мы не позволили ему и Эйч-Оу намочить свою одежду. Отважный Освальд осторожно подошел к концу горящих перил моста и накинул на них мокрую куртку, как льняную припарку на горло больного бронхитом. Горящее дерево зашипело и задымилось, Освальд упал навзничь, едва не задохнувшись от дыма. Но он тотчас схватил вторую мокрую куртку и положил ее на другое место. Как он и думал, это помогло, и все-таки пришлось немало потрудиться. Наконец разъедающий глаза дым заставил молодого героя позволить Дикки и Денни его сменить, как они предлагали с самого начала.

Все закончилось благополучно; ненасытная стихия была побеждена. Мы зашвыряли ужасный костер глиной, чтобы он не наделал новых бед, и Элис сказала:

– Теперь мы должны пойти и во всем признаться.

– Конечно, – коротко ответил Освальд.

Он и сам хотел так поступить.

Мы отправились к фермеру из Дома у Рва, отправились немедленно, ведь когда собираешься сообщить такие новости, от задержек становится только хуже.

Мы рассказали о случившемся, и фермер вскричал: «Ах вы, маленькие!..» Умолчу о том, что он сказал дальше. Уверен: он пожалел о своих словах в следующее воскресенье, когда пошел в церковь, если не раньше.

Не обращая внимания на ругань, мы твердили, как сожалеем, но он не принял по-мужски наши извинения, а только талдычил свое, как женщина. Потом фермер пошел посмотреть на свой мостик, а мы отправились пить чай. Наши куртки уже никогда не стали прежними.

По-настоящему великих исследователей не обескуражили бы грубые слова фермера, тем более его недостойные ругательства. Дядя Альберта был в отъезде, поэтому мы избежали двойной выволочки, а на следующий день снова отправились искать истоки реки порогов (или землю ледяных гор и айсбергов).